— Зачем так разорилси на нас? Чай не родня… — И скорбно поджала губы — то ли о чём-то думая, то ли что-то зная уже и осуждая теперь.
Надо было ей как-то всё объяснить, и Алексей сказал:
— На север уезжаю служить, Василиса Кирилловна. Может, не увидимся больше. Пусть будет память.
Машенька всё ещё плакала в своей комнате. Василиса вздохнула и рассудила:
— Ну — што жа: спасибо тебе от нас, Лексей Иваныч! Спасибо, што не забыл, помнил. Не забудем и мы тебя с Марьей. Ну, а што опоздал ты маленько — не наша вина: не было от тебя других вестей, окромя как про картошку. — Василиса опять поднесла передник к глазам и, сдерживая себя от больших слёз, вышла в свою просторную кухню.
Алексей был рад, что не слышала ничего Машенька, что Василиса не корила его, но всё равно горел от стыда, что она вот так просто и легко поняла всё, чего сам он не умел в себе сразу понять. К факту же его "опоздания" отнеслась по-житейски: не получилось, мол, как надо, так что же теперь в пустой-то след выговаривать? Жизнь — штука не больно прозрачная, всего вовремя не разглядишь. Но и озоровать за спиной законного мужа, какой ни есть, тоже не резон честному человеку. Вот, видно, к чему относилась её суровость и ужатые губы. Теперь Алексей это понял с безжалостной отчётливостью, и стало ему сразу и стыдно, и больно, и жаль было Машеньку, и самого себя, и даже мелькнула горькая мысль: "До чего же в деревнях невезучие все!"
Из горницы появилась Машенька. Он спросил, чтобы не молчать, не выдать горя:
— Как же ты узнала, что я приехал?
Машенька неожиданно улыбнулась:
— Ну, как у нас: женщины сразу нос к носу, пошептались, и новость пошла по деревне. А вам — с усами идёт! Прямо, как Лермонтов!
Алексей неожиданно смутился под её пристальным взглядом — каким-то новым, в котором было не то удивление, не то восхищение. Забыв, о чём хотел спросить Машеньку ещё, он промолчал.
Потом они втроём сидели за столом, Алексей налил женщинам красненького, себе водки и рассказывал, как жил эти годы, что нового. Рассказал и о том, что нет уже в живых Михайлова, майора Медведева, Одинцова. Женщины опять всплакнули, выпили с ним за "упокоенных", и смотрели на него во все глаза: Василиса — жалостливо, Машенька — светясь изнутри тихим радостным светом. За окном медленно смеркалось. Василиса, зажигая лампу, спросила:
— Лексей Иваныч, Лёва-то — это который жа? Штой-то не припомню. Ну, Медведев — этот напротив квартировал, у Груздевых, мы ево давно знаем — из местных он. У ево сестра в Липках по сей день проживает. И Михайлова помню — всё на гармошке играл. А вот энтово…
— Его не было здесь, — объяснил Алексей, вспомнив, что Одинцова они не знают, как вот не знал он их Еремеева. И вдруг понял по глазам Машеньки, что она хочет узнать от него что-нибудь о Ракитине, да не решается, видно, спросить. И тогда проговорил опять севшим голосом:
— Генка, напарник мой — служит пока на старом месте. Не женился.
Вместо радости в глазах Машеньки Алексей увидел тревогу. Она торопливо спросила:
— А ты?!.
— Что — я? — не понял он и удивился. На "ты" Машенька обращалась только в исключительных случаях, когда жалела его. А тут было что-то другое.
— Женился? — Лицо её от внимания вытянулось, глаза замерли.
— Нет, всё некогда было, — радостно ответил он, почувствовав в её голосе тревогу, поняв по её ласковому взгляду, что — олух, дурак! От прихлынувшей жаркой радости ему хотелось обнять Машеньку, пуститься с ней в пляс. Но рядом была Василиса, надо было держать себя. Однако же хотелось и свою догадку проверить — может, напрасно обрадовался? Поэтому спросил Машеньку не без хитрости: — Дать тебе Генкин адрес?
Ответ прозвучал беззаботно, почти весело:
— Неа! Гришка заругает. А вот свой — мамке оставь. Она любит писать письма, да некому.
Василиса улыбнулась, глядя на дочь:
— Пустомелюшка! Я — получать люблю, а не писать. Да и чёй-то Лексей Иваныч будет писать мне? — И словно что-то открыв для себя, Василиса немедленно погасила улыбку, опять посуровела.
Алексей тут же задобрил её:
— Напишу, Василиса Кирилловна! Часто не обещаю, а как скучно будет — сообщу, что и как. А пока — я ещё и адреса своего точно не знаю. Где-то на Кольском полуострове буду служить, за Кандалакшей.
Василиса прибегла к дипломатии тоже:
— Я к старости деревянной становлюсь: не слышу, што слушаю, не вижу, на што смотрю — какеи уж тут письма! Свой ход мыслей идёт, больша — задумчивый. Рази што оттоскует душа, отойдёт, тада чё и переменится.
В дверь кто-то постучал, потом она отворилась и в горницу вошёл невысокий мужчина с проскочившей мимо него собачкой.
— Здравствуйте вам! — поздоровался он с порога, снимая с рыжей головы армейскую фуражку с красным околышем. Пока он топтался у порога и вытирал ноги, его продрогшая собачонка по кличке Барбос свернулась возле затопленной печки калачиком и не хотела, несмотря на угрозы хозяина, выходить из дома на волю. Всё-таки он её выгнал. Подойдя к столу, протянул Алексею руку:
— Григорий! — Познакомившись, прошёл к Василисе, подал руку и ей: — Доброго здоровьица и вам, Василиса Кирилловна!
