Как всегда, у Алексея не было времени и во сне. Ему снилось, что он торопливо вытерся после умывания под рукомойником, торопливо выскочил в прохладу пустынной улицы, торопливо закурил, чтобы не уснуть на ходу, и торопился идти, боясь опоздать к поезду. Не опоздал, но теперь вот боялся, что его не разбудят, и он проспит свой километр. Алексей и во сне не отдыхал, а был в напряжении.
Соседка не подвела его:
— Просыпайся, товарищ военный! Щас будет твой разъезд…
Для верности потрясла Алексея за плечо и, как ни в чём не бывало, спокойно продолжала уже что-то своё:
— А вот в прошлом году тоже был у нас случай…
Он разлепил глаза, и увидел напротив холодные стёкла очков с голубоватым студнем глаз, рассматривавших его с ироническим любопытством. "Собеседница соседки, — догадался Алексей, — интеллигентка, а слушает, Бог знает, какие небылицы! Про чертей, домовых…"
Поблагодарив соседку за то, что вовремя разбудила, Алексей направился в тамбур. Впереди будет разъезд, поезд там остановится. Но если оттуда возвращаться на аэродром, придётся топать целых 2 километра. А вот если прыгать с поезда возле трёх сосен на повороте, который скоро появится — там поезд и ход замедляет прилично, уж больно крут поворот вокруг озерка — то до аэродрома будет рукой подать, шагов 600, не больше.
Повернув фуражку козырьком назад — Алексей прыгал тут уже не раз, насобачился, и рад был, что никакой "бабьей" сумки с едой у него нет, руки свободны — он приготовился. Поезд начал сбавлять ход, но шёл ещё быстро, а на нижней ступеньке, где Алексей изготовился к броску, всё ещё вихрился воздух, в глаза неслась снизу пыль.
Впереди показались 3 сосны, растущие, казалось, от одного комля. Алексей привычно, по-каскадёрски, прыгнул. Прыжок был удачен. Алексей пробежал по инерции несколько шагов и легко остановился. Справа от него, на невысокой щебенчатой насыпи, ещё мелькали и стучали на стыках рельсов колеса: та-та, та-та, та-та! Продолжала вихриться пыль.
"Хорошо, что не видит мама! Умерла бы от страха. И в самом деле — дурак…"
Мать Алексея была далеко, за 5 тысяч километров, и он о ней уже не думал. Только от волнения опять захотелось курить. Когда мимо промчался последний вагон, покачивая плечами, он достал измятую пачку папирос, зажигалку и закурил. Оттого, что не ел ничего, слегка поташнивало.
Ладно, тут уже недалеко… Шум поезда, уходивший в холодное чистое небо, затих, и Алексей неожиданно почувствовал всю прелесть северной тишины — с лёгкой паутинкой в воздухе, с тихим зудом невидимых ещё комаров, с ароматом хвои, едва уловимым запахом мазутных шпал. Всё перемешалось.
Перемешались и чувства. То спешил и не видел ничего — ни тропинки в тумане, петлявшей по болотистой низине, ни северных бледных цветов на высоченных стеблях, а тут, в один миг, всё понял. У него зародилось пронзительное ощущение жизни, своего бытия на земле, на которой есть вот это, зарумянившееся светом и неповторимое утро, этот несильный тундровый лес, загадочный своей вечностью, замершее в зеркальной глади озерцо справа от тропинки, трепет листвы на карликовой берёзе, запах мокрой травы, оленьего помёта, оставленного на тропе прошедшим самцом, щебет ранней пичуги и качающаяся под ней ветка на кусте. И — Таня, Танечка, милая Танюша, там, в Оленегорске. И всё, связанное с нею и с работой, друзьями, праздниками, колоколами на сельских церквях, разбросанных по России, и забытых. Люди не замечают уже ничего, куда-то вечно спешат. А по сути — на последний свой километр, где будет насыпан небольшой холмик и поставлен надгробный камень или крест. Навалятся потом дожди, крест покосится. Осядет и холмик, сравнявшись с землёй. А людям всё некогда оглянуться — торопятся… Какие же недотёпы! Ведь вся жизнь — это праздник красоты вокруг, большой и неповторимый.
Алексей неожиданно вспомнил свою страшную посадку в Сталинграде — чуть не убился тогда. А потом была встреча с той, пропавшей навсегда, выпавшей из его жизни Женей. Неужели всё это было? Да, было. И Ольга была, и Машенька, и Женя, и даже Антонина, которую не любил. И никого из них уже рядом нет и, видимо, никогда больше не будет — стали далёкими. Жизнь даётся каждому только один раз. А люди почему-то ведут себя в ней, будто стоят на эскалаторе в метро: носы в газеты, и не думает никто, что через миг всех унесёт под землю.
Алексею стало не по себе от дурного предчувствия, словно жил он сегодня последний день, и вот уже надо прощаться. Чуть слёзы не выступили. Он тут же решил: "Если суждено мне иметь детей, и родится девочка, назову её Машенькой. Чтобы протянулась всё-таки хоть какая-то ниточка от ушедшей от меня чистой души. Чтобы и дальше продолжилась чистая жизнь…"
В кронах сосен над головой вздохнул прилетевший из тундры ветерок, и чахлые деревья кругом зашептались о какой-то тайне. В воздухе по-осеннему засквозило — показалось солнце. Оно выдралось из далёких болот на горизонте. Небо на востоке окровавилось и казалось зловещим, будто о чём-то предупреждало.
