Майоров сменили подошедшие разом метеоролог и полковой врач. И эти не отступили от северной мудрости. Один подробно изложил характер погоды, которая будет развиваться в районе полётов — обещал, что туман рассеется, и аэродром будет принимать на посадку до 14-ти часов, а на маршрутах погода вообще будет хорошей, другой спросил, нет ли у кого жалоб на плохое самочувствие. Первому, как всегда, не поверили — его дело обещать, а самим — быть бдительными и надеяться только на себя, а второму — тоже, как всегда, не ответили. Здоровы, мол, все, молчание — знак согласия. Кто же явится на полёты больным? Жить не надоело пока.
Жалоб не было, вопросов тоже. И все проверяющие и инструктирующие доложили, что обе эскадрильи, запланированные на дневные полёты — майора Карцева и капитана Соловьёва — к полётам готовы. Командир полка привычно выслушал их и, высоченный, сутулый и худой, начал давать "общие указания" свои, самые главные и последние. И хотя это было, наверное, уже 5-е повторение, все терпеливо слушали — надо: проверено кровью. Да и уважали своего неразговорчивого "Батю" — справедлив был той высокой и особенной властью, которая и с уставами согласовывалась, и с жизнью, которую не втиснешь в рамки уставов. Полковник вдоволь повидал и в войну, и в мирное время здесь, в заполярье.
Командир полка не пережимал педаль. Опять всё шло чётко, без размазывания, потому что и его, будь ты хоть сам генерал, поджимало время. А время в реактивной авиации решали уже не минуты — секунды. Опоздал на 40 секунд с выходом на "цель" — полигон в горах для бомбометаний — и всё, бомбить уже не разрешат, график железный. Часы сверяют по точному сигналу времени. Иначе над полигоном завертится карусель, и самолёты могут столкнуться, не успев увидеть друг друга.
Пока командир полка сообщал лётчикам особенности сегодняшних полётов, врач, тоже высокий и худой, с лицом, похожим на пятнистое воробьиное яйцо, привычно двинулся вдоль первой шеренги, чтобы взглянуть на каждого лётчика лично. Бывало — редко, правда, теперь уж и не вспомнить, когда — запашок от штурмана или пилота не тот. Хоть и вчера "принял" человек по случаю рождения, а от полётов надо его отстранять. Ни дни происхождений, ни присвоения очередных званий на пути к маршальскому, в счёт не шли — жизнь людей, пусть и не титулованных пока, дороже. А зависела она в первую очередь от состояния здоровья пилотов.
— Обнюхивать идёт, обнюхивать! — прошелестело по шеренге. Лётчики улыбались: не врач, а нюхач. Дегустатор! Однако и на этого не обижались — надо.
Подполковник медицинской службы Милаковский между тем останавливался перед каждым экипажем и спрашивал:
— Как отдыхали, товарищи? Есть ли жалобы на состояние здоровья? — И внимательно глядя уже только на командира экипажа, добавлял: — Как самочувствие, настроение?
— Бодрое, товарищ подполковник! — звучал обычный весёлый ответ. Иногда необычный: "Есть жалоба на Марь-Иванну — тёщей у меня работает. Забастовала по причине выхода на пенсию!".
"С тёщами, товарищи, не ко мне — к гинекологу", — отшучивался в таких случаях врач грубовато. Знал, юмор на аэродроме ценили крапивный. "У каждого свой вкус, сказал чёрт. Сделал а-а в кусты и вытер задницу крапивой". Вот так. Или "шутил" сам, спрашивая лётчика: "С кем спали?" вместо "Как спали?".
Возле Русанова задержался:
— Что-то не нравится мне ваш вид. Как спали? — И наклонился к самому лицу Русанова: всё-таки, мол, холостяк, всего можно ждать.
Алексей нахально дохнул подполковнику в лицо, и тот, кроме запаха табака, ничего "существенного" не уловил.
— Всё нормально, доктор. Вот только штурману в шахматы проиграл.
— Ну — это не повод для серьёзного расстройства. — Двинулся было дальше, но остановился: — А с желудком у вас — как? Что-то вид ваш…
— Что вы, доктор!.. С желудком — полный порядок!
— Ну, ладно. Ы-ым!.. — Врач подошёл к следующему.
4
"Пронесло!" — довольно вспоминает Алексей в кабине и улыбается. Голова его клонится, слипаются веки… Явь путается с грёзой, и уже непонятно, то ли он спит, то ли ещё не спит.
Проходит несколько секунд. Что-то мешает ему — какое-то словно забытое и возвращённое чувство опасности. Тогда голова приподнимается, веки на миг размыкаются, и он видит: голубое — это небо, золотистые зубцы далеко внизу — горы под утренним солнцем. Зеркальный блеск разлитых луж до самого горизонта — это гладь озёр и болот. Какой погожий день, как хорошо вокруг!..
И молчит штурман.
Молчит радист. Плавно идёт машина — не подболтнёт, не накренится. И тогда опять исчезает из глаз синь неба, золото вершин, гаснут зеркала озёр. Инстинкт опасности больше не тревожит, сознание меркнет, закрываются глаза. Голова Алексея свешивается на грудь, клонится на левое плечо. Хорошо как!..
Уснул лётчик. Привалился плечом и головой к стенке вагона в углу и даже захрапел. В пригородном поезде едет… Тело его делается лёгким, почти невесомым, и ничто уже не тревожит — мускулы на лице, наконец, расслабились. Полный покой и отдых. На 22-м километре разбудят…
