Селивёрстов понимал: прыгают, если надо, и на больших скоростях. Но риск сломать позвоночник при таких обстоятельствах не исключается. Всё будет зависеть от выдержки экипажа. Не забудут в горячке инструкцию — останутся полноценными, растеряются — парашюты доставят на землю калек. Либо вообще не раскроются. Чтобы открыть парашют, надо оставаться в сознании. Судя по Зимину с его языком — вон как мило поговорили! — можно надеяться, что сознания не потеряют, и разговор на земле будет продолжен. О сознательности. Впрочем, до этикета ли ему там, в воздухе!.. Остался бы живым. И не ругать он его будет, а расцелует за мужество и "находчивость". А нарушение правил радиосвязи — им обоим простят. Не часто случается. Да и не от распущенности!..
— Ну, как там дела, "641-й"? — запросил Селивёрстов невесело, словно только что надеялся на чудо, да вспомнил в последний момент, что чудес не бывает.
— Всё по-прежнему, — ответил ведущий истребитель. И вдруг беспощадно предположил: — А может, он умер? Что делать нам?..
Лицо у полковника вытянулось и стало землистым. Понял: от катастрофы уже не уйти — назревает. Вопрос заключался лишь в количестве: сколько погибнет? Один Русанов или кто-то присоединится ещё? Катапультироваться на такой высоте и на такой скорости — что по тонкому льду на озёрах ходить… Чуть зевнул, и прощайте навеки. И вообще…
Что "вообще", додумывать не стал — ничего хорошего для него впереди не вырисовывалось. Велел вызвать полкового врача, осматривавшего экипажи перед полётами.
— Что будем делать? — напомнил истребитель.
Надо было принимать решение, откладывать больше некуда. И Селивёрстов его принял:
— Передний 406-го? Остыл?.. Как слышишь?
— Хорошо слышу, — ответил Зимин безрадостно.
— Тогда слушай внимательно…
А сам все не говорил, все ещё на что-то надеялся. Знал: чудес вообще-то не бывает. Но в авиации — только в авиации! — всё же случаются. Любого старослужащего спроси…
— Ну? — подтолкнул Зимин.
— Слушаешь, значит?
— Ну, чего вы тянете, как нищего за х..!
— А то тяну, что побыл бы ты на моём месте!.. Сопляк.
— Согласен поменяться.
— Ладно тебе, Саша, извини…
— И вы, тоже.
— Хорошо. Разверни "телегу" на северо-восток, и дуй с этим курсом по прямой. Подойдёшь к безлюдному району, покидай вагон! Как понял?
— Вас понял: катапультироваться за посёлками, — ответил Зимин дрогнувшим голосом. — А как же передний?..
— Выполняй, Сашка, приказ, понял! — рявкнул командир полка в микрофон. — Говорил же тебе!.. Чем слушал?.. — И тут же переменил тон: — Что же мне теперь из-за него — и вас гробануть?!
— Понял, беру курс! — ответил Зимин, почувствовав, как дрожат ноги. Вон, какой оборот приняло дело! Им — прыгать, а Русанову — дальше одному, уже в "чёрном" вагоне. Билет уже куплен…
Не верилось, что больше никогда не увидятся. И всё ещё не понимая, что могло с лётчиком произойти, Зимин опять переключился на внутреннюю связь и принялся звать:
— Лё-шка-а!.. Что с тобой, очнись! Лё-шка-а-а! Кома-н-ди-р!.. Через 5 минут — покинем самолёт!..
Русанов молчал.
Зимин передал приказ радисту:
— Серёга! Командир полка…
— Знаю, слыхал. А как же лётчик?..
— Ты же слышал: не отзывается. Приказано прыгать, понял!
— Понял. А может, ещё походим?.. Горючее есть.
— Хорошо, ещё 5 минут. А потом — приготовиться, и… по моей команде. Понял?
— Понял. А как же командир? Вдруг он живой.
— Да что ты заладил!.. — озлился Зимин, ощущая в глубине души и свою вину за случившееся: "Поздно поговорил, раньше надо было!" И закричал на радиста: — Не хочешь жить — оставайся и ты с ним! Что я могу?!.
— Я понимаю теперь командира полка…
— Послушай, Серега! Не испытывай судьбу — отвернётся! Кто намечен, тому уже… Ладно, хватит! Прыгаешь или нет?!
— Слушаюсь, — глухо отозвался радист и замолк.
Оба понимали, что произойдёт.
