А Евгине не знала меры в своей заботливости. Елена временами чувствовала себя не только в неоплатном долгу перед ней, порой просто беспомощным ребенком в ее руках и покорно выполняла все ее требования. А требования были разные: по несколько раз в день есть; ничего по дому не делать, даже картошку не чистить; почаще, хотя и ненадолго, тепло одевшись, выходить во двор, дышать свежим воздухом.
Девочки из бригады относились к ней по-прежнему. Им было плевать, что село думает. А когда их спрашивали, как она там, отвечали с издевкой: а мы все заговоренные, держитесь от нас подальше, ночами спокойно будете спать!
Если с утра лил сильный дождь и по телевизору (который на второй же день починил сельский киномеханик Фирка) не было хороших передач, к ней, как бы случайно, приходили несколько девушек из бригады и устраивали что-то вроде «девичника» с игрой в лото или подкидного дурака. Елена, разумеется, догадывалась, что «девичники» эти получались не случайно, а по инициативе Евгине, неутомимо искавшей все новые и новые способы не оставлять ее наедине со своими мыслями, и была за это признательна ей, не скрывая этой признательности, понимая, что той ничего и не нужно. У Евгине слезы наворачивались на глаза от каждого слова благодарности. Однажды Елена попыталась всучить ей деньги, оставленные Дмитрием перед отъездом. Но Евгине при виде денег раскричалась, а потом и вовсе расплакалась так, что Елена тенью ходила за ней весь день и выпрашивала прощение.
Поначалу Елене казалось, что она доставляет Евгине уж слишком много хлопот, что та в глубине души была бы рада под благородным предлогом избавиться от нее. Но однажды произошел случай, который начисто рассеял все сомнения. Примерно через неделю после отъезда Дмитрия родители Арсена, разыгрывая из себя оскорбленную перед честным сельским народом святость, на этом основании ни разу не навестившие Елену, все же пришли за ней — то ли совесть заговорила, то ли сельчане им не очень верили… Евгине, испугавшись, что, упаси Бог, они в самом деле уговорят Елену вернуться, с яростью волчицы, защищающей больного детеныша, набросилась на стариков с криком и бранью, хотя Елена и не думала возвращаться, да и не смогла бы — она в это время лежала в постели, исхудавшая и обессиленная болезнью. Евгине даже не подпустила стариков к ее постели. Те ушли ни с чем и больше не пытались вернуть сноху — совесть наша чиста, мы ходили, мы просили, но она сама отказалась, люди добрые, должно быть, ей лучше живется с этой потаскухой, даром что муж в колонии, свободна, как птица… И многие, искренне ли, нет ли, сочувствовали уже не Елене, а старикам. Елену же осуждали, как в свое время Евгине. Село есть село, у него свои законы…
Уже иными глазами стало смотреть село на пребывание Елены в чужом доме — все чаще и увереннее вопрошало о том, почему она выбрала именно дом Евгине. Приходили на ум и передавались из уст в уста слова тетки Ануш о муже, который даром что в тюрьме… И уже ставили под сомнение саму болезнь: а правда ли, что больна? Может, нет никакой болезни, так себе, одно притворство, чтобы вызвать сочувствие? И ведь правда же, поразительно — ни приступов, ни болей, ни высокой температуры! Да и то сказать — была бы болезнь, доктор Есай выписал бы лекарство, а ведь не выписал же! Непонятно это.
До Елены, конечно, доходили эти слухи: порою больно ранили, но, в общем, не больнее уже пережитого, поэтому молодой и здоровый организм в конце концов переборол все эти невзгоды, и уже через месяц она настолько окрепла, что смогла выходить на работу. А больше всего этому радовалась Евгине. Елена весь день будет возле нее, не придется оставлять дома одну, ей все время казалось, что в ее отсутствие кто-нибудь из родных Арсена придет и уговорит Елену вернуться домой. Хотя Евгине знала, что та не собиралась возвращаться туда. Елена твердо решила, что теперь ей остается одно — ждать, пока приедет Арсен и решит, как им жить дальше. Только вот покоя ей не давало то, что от него нет писем…
А время то ползло, то летело, сменяя день на ночь, осень на зиму, а зиму вновь на весну.
Желтые одуванчики, белоснежные ромашки, васильки, ароматная таволга и алые маки, трилистники и колокольчики, лютики и полевые тюльпаны, разросшиеся вокруг кладбища, медленно раскачивались на ветру. Малиновые дремы на длинных стебельках, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, снова выпрямлялись и опять кренились под тяжестью мохнатых шмелей.
За спиной Елены светило яркое солнце, которое окутывало золотыми лучами ее волосы. Понурив голову, она собирала цветы, с безграничной болью в душе вспоминая тот день, когда Гришик, взяв ее за руку, слегка прижавшись к ней, тянул, все время повторяя: «Пойдем…» Елена отчетливо видела злые взгляды Ануш, направленные в ее сторону. Сказанное ею на армянском Елена не понимала, но видела и чувствовала, что старуха сердито говорила о ней, а Гришик пытался увести ее на второй этаж, при этом плача от бессилия да вытирая маленькими кулачками слезы, повторяя: «Она сумасечи женщина…»
