— Вон там, — не отрывая взгляда от этих гор, мечтательно повествовал Мисак, — ниже альпийских зеленых склонов, окутанных прозрачным туманом, там, где начинаются леса, есть много опустевших армянских деревень с высокими вековыми дубами, родниками, с заброшенными могилами, со старинными церквями, разрушенными во времена Ленк-Тимура, а может, позже. Говорят, из наших мест шах Аббас угнал в Персию триста пятьдесят тысяч армян, столько же увез Надир-шах… Наш Арсен все это знает, я не знаю… Так вот, — после короткой паузы старик продолжил, — в начале лета мы погнали скот на склоны Мрава-сар. Тамар, одетая в одежду мужа, словно не девушка, а парень, с коротко подстриженными волосами, настоящий удалец, пошла с нами, чтобы там, на ферме, заменить ушедшего на фронт мужа. Так и сказала: «Заменю Абгара, пока не закончится война и он снова вернется на ферму». Все вместе под дождем и градом мы пасли стадо, выполняли спущенные планы по сдаче мяса и молока: все для солдат, все для фронта… Потом вокруг Тамар стали ползти сплетни. То якобы она путается с заведующим фермой, то со счетоводом, а она невинна и чиста, как луч света. Наша Ануш в это время была председателем сельсовета. Вот она возьми да и поставь вопрос о поведении этого невинного дитя на собрании; вызвала ее с гор в село на товарищеский суд… Для совершения глупости достаточно одной минуты, а для ее исправления всей жизни не хватит. Тамар в село не спустилась… Помню как сегодня, вижу — сидит Тамар на камне, обхватив голову руками. Бледная, изменившаяся в лице, говорит: «Моя жизнь уже не имеет смысла. Ты — самый близкий друг Абгара, скажи, веришь, что в жизни я могу посмотреть на кого-нибудь, кроме Абгара?» — «Никогда не поверю». — «Благодарю, — откликнулась она, — так и передашь ему. — Помолчав, добавила: — Нет, этого не будет. Когда он услышит, что меня нет, не вернется». Неожиданно, взяв мои руки в свои холодные ладони, она поцеловала мои пальцы. «Что ты делаешь, Тамар?» — удивленно спросил я. Она отошла и, горько улыбнувшись сквозь слезы, сказала: «Когда Абгар уходил в армию, я видела, как он пожал твою руку, я поцеловала след его руки». Я не нашел слов для ответа, а она продолжила: «На этом свете мы никогда с ним больше не увидимся, потому что так было начертано судьбой. И тебя также не увижу, благодарю за доверие. Я устала оправдываться, устала от слез». Потом, сильно подавленная, продолжила: «Уйти, не оглядываясь, покинуть этот мир, уйти туда, где зла и горя нет, закрыть глаза — и больше не проснуться». Я не принял ее слова всерьез, шутил, что обещаю все это рассказать Абгару, как только он вернется с войны. Но ошибался в несерьезности ее слов… А наутро следующего дня она бросилась с высокой скалы вниз.
Мисак немного помолчал, потом долго смотрел в сторону Мрава-сар — видимо, в мыслях он был там, в тех давно минувших годах.
— Айрик, а тот влюбленный парень, ваш друг, вернулся с войны? — нерешительно спросила Елена.
— Нет, — глухо отозвался старик, закуривая следующую сигарету. — Погиб у какого-то белорусского городка.
И, наверное, в дополнение к сказанному, грустно добавил:
— Каким бы ты ни был, как бы ни жил, всегда найдется тот злой язык, который, исходя из собственного интереса или же по какой-либо другой причине, а может, из-за своего характера, захочет причинить тебе боль, даже получая иногда от этого удовольствие. Одним словом, не стоит доверять ушам, пока не видел глазами. Потому что бывает так, что ложь выглядит сильнее, чем сама правда… Я не говорю, что человеку верить нельзя, нужно верить, невозможно жить без веры. Но нужно верить и заодно быть осторожным.
Чуть подождав, добавил:
— Снизу увидел, что одна идешь, места себе не мог найти, пришел…
Опираясь на палку, он поднялся с места, сдавленно произнес:
— Много в нашей жизни зла, которое переворачивает душу… Пошли.
И спотыкающейся старческой походкой пошел впереди.
Елена еще раз с грустью оглянулась на Гришика, улыбающегося ей с серого гранита, и, обходя колючие кусты ежевики, молча поплелась вслед за свекром.
