В одном селе жила женщина, дурочка не дурочка, да и умной-то грех назвать. Идет она в сумерки из леса — теща послала ее искать корову, — раздумывает и чуть не плачет, что не отыскала корову и ей достанется от тещи. Вдруг подскакивает к ней медный кувшинчик на длинных ножках, похожий на самовар, только голосистее.
— Ударь меня, — говорит, — Марфа, палкой.
— Да за что я тебя стану бить, голубчик!
— Ну, хоть толкни ногой посильнее, — толкует самоварчик.
Она шла босиком и ковырнула его большим пальцем ноги.
— Динь-динь-динь, — кувшинчик весь рассыпался золотыми лобанчиками.
Она собрала их в подоле и принесла домой. Теща начала было ругать ее за корову, но когда Марфа показала свою находку, забыла все и отобрала у нес лобанчики. Только не впрок пошли ей эти деньги. Через две недели она умерла, и за ней вся семья перевелась; осталась одна Марфа.
В одном доме была женщина, не любимая в семье; ей не позволяли даже участвовать в общем деревенском веселье и в играх, и потому она больше сидела дома. Как только останется она наедине с собой, вдруг завоет в трубе ветер и послышится голос: «Упаду — расшибусь!..»
Когда она рассказала об этом родным, те подняли на смех и обругали се. Страх одолел несчастную женщину, и она рассказала о том своей соседке, которая научила се, как пособить горю:
— Ты возьми, — говорит, — белую скатерть, расстели около печки, поставь хлеба-соли, и как только заговорит в трубе голос, ты скажи: — Упади — расшибись на хлеб да соль, да на добрые годы.
Припасла все это молодуха, сидит одна-одинешенька по-прежнему, а голос не объявляется, так что она о нем и забывать стала. Сидит она однажды вечером, задумавшись; вдруг завыло в трубе сильнее прежнего: «Упаду — расшибусь!..» Сначала молодуха оробела, потом оправилась и тотчас разостлала скатерть и проговорила, по совету соседки, немудреные слова. Клад рассыпался из трубы серебром прямо на скатерть.
И на месте Москвы была дичь глубокая: много было сказок о горах, рощах и лесах ее; долгие тянулись присказки о топях и лугах в тех лесах нетронутых. Недавно еще певалась песенка:
Приволье тут было птице небесной, не стерегся тут зверь стрелка вороватого. И прошло все: не живет маслина сплошь в году! Показались высокие рога кремлевские. И двинулись князья Московские на поезда удалые! Недалек им был выезд разгулять себя: то в рощах
Дикие козы и лоси водились по всему Царству Русскому: и много же было коз на болотах Козьих низменных. Никто их тут не распугивал,
А при царях и патриархах тут же был и ручной козий двор: с него собиралась шерсть ко двору царскому; той же шерстью владел и патриарх Московский. Это был у царей и патриархов — быт хозяйственный. Большие слободы были приписаны ко двору
По в топях козьих много тогда легло парода неосторожного. — Всегда была тонка Козиха.
В Москве нынешняя церковь Святителя
Велик из них был патриарх Ермоген.
Но тут же, в молельной, спит крепко другой святитель… Ему нет теперь имени на земле у пас, у живых, — камень, его покрывший, затиснут в помосте церковном, при самом входе в храм Божий, парод его топчет. Никому незнамо, кто был этот святитель; но вот крест, вот святительская митра… Они еще не сглажены богатырскою рукою времени, — тут она была бессильна!
Помни это прохожий на землях света: может быть, этот в живых бывший и теперь лежащий у ног твоих сам обрек себя в жертву, нам другим, смирения недоступного, — но кто он?..
