Первая эмиграция была бездомной и нищей. Лишь единицам удалось вывезти какое-то имущество, а подавляющее большинство, не имея за плечами никакого опыта, кроме военного, никакой профессии, кроме солдатской, бедствовало отчаянно.
В странах рассеяния эти изгнанники жили как бы в гетто, за языковым барьером, за стеной самодовольной неприязни аборигенов и административных ограничений.
Рядились батрачить в Бразилию, а попадали во Французский иностранный легион, ехали в Парагвай воевать против Боливии; в Албании русский конный отряд кубанского генерала Улагая произвел переворот и посадил на трон Мехмета Зогу, ставшего королем Зогу Первым. И последним.
Расползались по белу свету, но ассимилировались медленно, чем гордились (и гордятся до сих пор!). Устраивались чаще всего плохо. Куда ниже своего былого положения. В книге воспоминаний «Жандармы и революционеры» полковник Заварзин упоминает, что пишет ее после изнурительного рабочего дня на заводе Ситроена.
Да что говорить, русские эмигранты тех лет жили худо!
Из повести молодого эмигрантского писателя того времени Алферова:
«До самого конца Иван Осипович Хлыстов жил своей обычной жизнью — «как все». Только в последний день за ужином он вдруг встал из-за стола и сказал, обращаясь почему-то не к хозяину-французу, а к русскому соседу:»Эх, вы! Супа, и того не умеете приготовить!»
Слова были произнесены по-французски, громко и дерзко, в присутствии всех завсегдатаев. Ивана Осиповича с бранью выпроводили… Затем его видели танцующим в дансинге часов до одиннадцати вечера; половина двенадцатого — он разговаривал на улице с Сычевым (Сычев был пьян и помнит только, что Иван Осипович казался бурно веселым, беспрестанно хлопал его по плечу, за что-то хвалил, рассказывал о своем уходе с завода — его в этот день сократили — и на прощанье дал пять франков на водку), а в двенадцать он повесился.
Когда наутро прислуга вошла в комнату, то колени его почти касались пола, малейшее, даже бессознательное усилие могло спасти его от смерти… Вот и косяк оконной рамы, через которую он перекинул веревку. Хозяйка разрезала ее потом на двадцать три части и распродала по десяти франков за обрезок. Последний — самый маленький и оборванный — достался мне как подарок за небольшую услугу.
Скучно в нашем пригороде и пусто: до тоски…»[8]
И впрямь было скучно и тошно. Завод — не столько спасение от безработицы, сколько наказание, окружение — непривычное и чуждое.
Таяла надежда вернуться в Россию, с которой были связаны все помыслы, приедался суррогат знакомого быта в виде торгующей русскими продуктами лавки, периодических балов с вещевой лотереей, встреч Нового года, вечеринок землячеств или однополчан, просто попоек.
Росла неприязнь к надменным и корыстным аборигенам, не понимавшим русской души и желавшим подчеркнуть свое превосходство. Да где им! Умом Россию не понять!..
Страдай тут от владельца завода, от хозяина гостиницы, от владельца лавочки. Кровососы! Что за люди — ты повесишься, а они веревку распродадут по кусочкам!
Молодая, но боевитая советская разведка набросилась на эмиграцию, как голодный хищник.
Началось с расслоения.
Об идеологических его основах, о писаниях профессора Устрялова и Бердяева тех лет, о сменовеховцах и евразийцах речь будет впереди. А сейчас о вещах более простых, о приемах более грубых.
На глазах у всего честного народа понаехавшие во множестве из Советской России делегации Красного Креста и торговые миссии превращались в Союзы возвращения на Родину. Бывшим воинам Белой армии обещали амнистию, офицерам и генералам Генерального штаба сулили высокие должности в Красной армии, профессуру манили кафедрами, писателей — почетом и огромными тиражами.
Звали всех, впустили немногих. Впустили генералов и штаб-офицеров, впустили престижных для Москвы знаменитостей. Тогда вернулись Алексей Толстой и Сергей Прокофьев.
Хотя сменовеховство многих увело на путь служения Советам, эмиграция в массе своей оставалась значительной антибольшевистской силой.
Вчерашние офицеры Белой армии, молодые еще люди, часто хотели снова взяться за оружие, чтобы на русской земле продолжить бой, проигранный в гражданскую войну.
— Это и было продолжением гражданской войны, — говорит сегодня один из самых успешных террористов-кутеповцев, совершивший в те дни блистательную боевую вылазку в Советскую Россию, Виктор Александрович Ларионов.
Террор. Для него были возможности.
Границы СССР еще не были на замке. Еще можно было пройти в Россию и вернуться. Не была проведена всеобщая паспортизация, легче было передвигаться по стране, скрываться. Да и внутри страны еще было на кого опереться, не были прерваны личные и родственные связи. Еще не дал плодов массовый террор, породивший поголовное доносительство. Власть еще не устоялась. Террор, особенно «центральный террор», имел тогда политическую перспективу.