«Зубатов, — пишет Заварзин, — мечтал бороться с этим движением рационально, созданием здоровой русской национальной организации, которая другим путем подошла бы к разрешению тех вопросов, на которые могла иметь шансы революция. Исходя из этого, он остановился на мысли легализации в намеченной им национальной рабочей организации известного минимума политической и экономической доктрины, проводимой социалистами в их программах, но при сохранении основ самодержавия, православия и русской национальности».[6]
Короче: он хотел создать умело и неназойливо направляемые рукой полицейских органов профессиональные союзы, которые, оставаясь в рамках законности, выдвигали бы разумные требования и добивались улучшения положения рабочего класса путем реформ.
По мнению марксистских историков, план Зубатова был с самого начала обречен «из-за недооценки автором руководящей роли рабочего класса». На самом же деле зуба-товское начинание, которое могло спасти Россию от революции, провалилось из-за противодействия абсолютно всех. Сопротивлялись уязвленные бюрократы, видевшие в зубатовских союзах рассадники крамолы и покушение на их власть. Противились промышленники, не желавшие в большинстве своем делать рабочим уступки (особенно возмущались фабриканты и концессионеры-иностранцы). Черносотенцы ненавидели Зубатова, обвиняя его в юдофильстве (он охотно сотрудничал с еврейскими профсоюзниками и вправду не был антисемитом). И, разумеется, сопротивлялись либералы и социалисты. Первые потому, что вообще отрицали какое-либо влияние марксизма на русскую рабочую массу, а, стало быть, считали излишним с таким влиянием бороться, а вторые — потому, что не без основания видели в проекте Зубатова план укрепления царской власти.
Подобные методы были, наконец, не по вкусу некоторым высоким чинам Министерства внутренних дел и Департамента полиции, потому что отодвигали на задний план, хотя бы политически выгодную в карьерном отношении, борьбу с террором, защиту высочайшей особы государя и его министров.
Чтение материалов тех лет приводит к мысли, что именно концентрация внимания почти исключительно на борьбе с террористами и на охране царской семьи и правительственной элиты от бомб и браунингов Боевой организации сыграла в крушении царского режима не меньшую роль, чем морально-политический эффект самих покушений.
За то, что он раньше других сумел разглядеть угрозу и предложить разумные меры, Зубатов был в одночасье уволен. Все его планы рухнули.
Пережить осуществление своих самых мрачных пророчеств Зубатов не смог. Он обедал с семьей у себя в Москве, когда принесли известие о произошедшей в Петрограде февральской революции. Зубатов задумался, молча встал, прошел в кабинет. Раздался выстрел…
Характер существовавшей в то время в России власти не позволил использовать полицейский аппарат и его методы в качестве орудия большой политики. Для проведения в жизнь затей, подобной зуба-товской, необходима по-настоящему централизованная, однородная и единодушная в понимании своих интересов власть. Русское самодержавие такой властью не было.
Понадобятся революция и несколько десятилетий совершенно новой, никогда не виданной в истории власти, понадобится постепенное создание совершенно новой государственной структуры — социалистической, чтобы это стало возможным. Когда политическая, военная, законодательная, экономическая власть сольются, наконец, воедино. И станут властью полицейской. А все профсоюзы станут зубатовскими.
В последнем своем приказе правителя Юга России генерал Врангель писал: «Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны…»[7]
С 15 по 23 ноября 1920 года прибывали на Босфор суда с частями Добровольческой армии, обозом и беженцами.
«…приблизился унылый берег с полуразваливши мися постройками. Скоро показался маяк, а затем потянулись развалины небольшого городка, сильно пострадавшего от землетрясения и недавней войны, Галлиполи…
Сведенные в единый первый корпус, белые войска под командованием генерала от инфантерии Александра Павловича Кутепова начали выгружаться.
— Гиблое место. Все тут передохнем!»
Так вспоминал те дни один из участников Белого движения.
Сколько ушло тогда с Врангелем из Крыма? По одним данным, сто тридцать, по другим — полтораста тысяч. А сколько всего выплеснулось за пределы страны?
Нас, эмигрантов, тоже всегда волновал вопрос: сколько нас?
Существовал до войны нансеновский комитет, распределявший деньги по различным эмигрантским благотворительным организациям. Деньги эти выручались от продажи марок, которые эмигранты клеили на свои нансеновские паспорта. Комитет делил фонды между русскими и армянскими беженцами: 4/5 — русским, 1/5 — армянам.
Русские, наконец, возмутились: «Почему мы должны платить за армян? Нас много, а их мало!»
Тогда для русских и армян ввели различные марки.
Конфуз: армян оказалось столько же, сколько русских.