Для того, чтобы передать Западу наш опыт на материале новой, западной действительности, у нас нет ни умения, ни языка, ни возможностей. Попробуйте, например, объяснить, что люди, борющиеся против строительства атомных электростанций, защищают, сами того не подозревая, арабских нефтяных шантажистов. Голос Сахарова, сказавшего об этом, услышан не был.
Наши апокалиптические пророчества относительно будущего Запада лишь наводят наших собеседников на мысль, что в советские психушки сажают не зря.
Но все же эти ушедшие из России из отвращения к существующему там строю сотни тысяч человек укрепят общий фронт антитоталитаризма?
Они не укрепят ничего. Только в Израиле могли бы они включиться в политическую жизнь страны, влиять на нее и, следовательно, в какой-то микроскопической степени на расстановку сил в мире. В других странах, странах рассеяния, мы, за редчайшими исключениями, в политическую жизнь не включимся. Хорошо изученный опыт прошлых эмиграций показывает, что скорее в сего нашу жажду политической деятельности — если такая жажда вообще есть — мы обратим на решение судеб России.
А на этом пути ловушки расставлены давно и надежно.
В сумбуре наших выкриков и взаимных обвинений находят благодарного слушателя спокойные и уверенные голоса тех приехавших с нами людей, которые говорят Западу то, что он
Что же эти люди говорят Западу? Они на разный манер повторяют, что руководство — уже не то, что на место старых тупых догматиков идут молодые, умные прагматики, с которыми можно и нужно договориться, что, делая уступки Москве в военных и экономических вопросах, Запад выигрывает, укрепляя позиции армии и технократов в ущерб КПСС, что диссидентов и эмигрантов не надо слушать.
Только на фоне нашего нестройного хора, конфликтов и столь противной Западу нетерпимости могут эти слова звучать убедительно. И уже хотя бы в этом — наша дезориентирующая роль.
Нам надо подтвердить своим поведением, что в России не может быть иного собеседника, кроме власти.
Когда в Советском Союзе пишут о диссидентах, то в первую очередь «бросают общую тень». Исключили, к примеру, человека из университета за дерзкие слова, ему советская пресса присвоит навечно эпитет «недоучившийся студент» и будет эту тему обыгрывать: «утомясь грызть гранит науки, юный бездельник уже со второго курса…», «как известно, наш герой прекратил свое высшее образование по обстоятельствам, от него не зависевшим…», и т. п.
Но все эти приемы меркнут и вянут, когда есть возможность процитировать какого-нибудь западного автора. Тогда советскому журналисту остается только писать: «даже Имярек, которого вряд ли можно заподозрить в симпатиях к марксизму, признает, что…»
Имяреки, которые «признают», «здравомыслящие политики, которые вынуждены согласиться», позволяя московскому публицисту развести руками: если уж на Западе так пишут! — всегда были в цене и чести.
Сегодня в особый фавор вошли «здравомыслящие люди Запада», которые готовы говорить, что в Советском Союзе права человека уважаются железно, а диссиденты получают поделом. Их, кстати, не так уже много, этих любителей повторять основные положения советской пропаганды, с тем, чтобы в СССР их слова были тут же подхвачены.
Утверждают, что если третья волна эмиграции и не оказывает благотворного влияния на общественность Запада в целом, то умонастроения либеральной интеллигенции она изменила, отдалив ее от систематически просоветской позиции.
Это верно лишь отчасти. Западная интеллигенция, особенно американская, особенно еврейская, стала более восприимчива к воздействию реальности уже после доклада Хрущева на XX съезде, а главным образом после того, как стало невозможным скрывать существующий в СССР антисемитизм.
Но сегодня оказывается, что братья-евреи из СССР — неважные евреи. Их выписывали за тем, чтобы они ехали в Израиль, а они норовят приехать в США и сесть на шею. Их вызволяли как евреев, стремящихся жить еврейской культурной жизнью, а среди них почти не найдешь человека, знающего даже идиш. Их вызволяли как людей, хотевших и при социализме оставаться евреями, а они и при капитализме не очень стремятся ими быть.
Выходцы из закрытой страны, мы вольно или невольно представляем ее перед внешним миром либо в качестве эмиссаров (если сами себя таковыми считаем), либо в качестве объекта изучения. Иными словами, мы формируем у людей Запада представление об СССР и отношение к нему — как на уровне бытового восприятия нас лично, так и на уровне научного изучения нас, как особей.
Отсюда мы можем заключить, что место, которое может быть отведено нашим невольным усилиям, находится в тесно переплетающихся и фактически взаимосвязанных областях: пропаганда, дезинформация, влияние на умы.