У такого «мужа» обычно имеется документ, удостоверяющий, что в своей области он кандидат наук. Его сразу берут на профессорскую должность в один из многочисленных западногерманских университетов (их 58, из которых двадцать имеют кафедры славистики).
Это тем более естественно, что жена, как правило, преподает или пишет докторскую в том же университете. Иногда в другом. Познакомились они либо в СССР, куда невеста приезжала стажироваться, либо в ФРГ, куда приезжал он. Сперва по обмену, потом зачастил в гости.
Жены этих советских мужей тоже чаще всего похожи друг на друга. А заодно на секретарш и референток на пороге старения. Скромные женщины, бледноватые от бесчисленных часов, проведенных в университетских библиотеках и за письменным столом. Опьяненные счастьем: ведь получила мужа! Да еще такого здорового, такого красивого! Неважно, что он еле запоминает конспекты привезенных из СССР лекций. Зато здесь жена пишет за него диссертацию. И вот он уже доктор, профессор!
Таких будущих докторов и профессоров вы найдете почти во всех университетах ФРГ.
Разрешение на брак с иностранкой и выездную визу из СССР эти люди, как правило, получили за месяц-два. Если же для приличия власти немного потянули, то за молодых влюбленных вступилась научная общественность Запада. Воссоединение семей — священно!
А Москва, как известно, этот принцип подчас уважает. Это отличный заменитель абсолютно неприемлемого принципа свободы выезда из страны.
Предвижу возражение: университет — не военный объект. Кому нужна эта университетская агентура?
Вопрос риторический. Всякому понятно, что через университеты можно не только получить огромный объем информации, но, что гораздо важнее, влиять на формирование общественного мнения, в частности на теоретические разработки, касающиеся отношений с Советским Союзом и странами восточного блока.
Вспомним, как кстати пришлись эти университетские круги, когда писался вопросник Гарвардской экспедиции.
— Как вы нам надоели! — сказал мне один западный друг, долгие годы посвятивший изучению инакомыслия. — Вы грызетесь, как собаки, в своей взаимной вражде не брезгуете никакими средствами и не останавливаетесь ни перед какими оскорблениями. Хоть бы детей своих постыдились! Я знаю, вы не можете уехать обратно. Так езжайте хотя бы в Израиль!
Надеюсь, что в этих словах больше горечи обманутой любви, нежели истинного отвращения. Но чего же от нас ждали?
Что люди, так долго молчавшие, заговорят сразу ровно, умеренно, учтиво и сдержанно?
Что люди, основными качествами которых были упорство и непримиримость (которые и позволяли им выдержать), вдруг станут уступчивы и терпимы?
Что из страны, где всякая мысль — инакомыслие, а всякое инакомыслие — уже мысль, сразу приедут мыслители?
И разве вы не знаете, что любить ближнего своего легко только издали?
В Москве, когда собирали нас в путь, это знали отлично!
— В ваших рядах, — говорят рационально мыслящие люди, — царит разброд. Вы не способны договориться между собой. О, если бы вам удалось объединиться!
После каждой очередной эмигрантской дискуссии, когда еще раз уточнили, кто с кем на одном поле не сядет и почему, и что единой партии, единого центра, единой концепции и единого руководства не будет, приходится слышать: происки КГБ! Москва как огня боится объединения эмиграции и никогда его не допустит.
Так уж повелось думать, что только рука Москвы не дает нам объединиться на одной среднеполитической платформе монархо-марксизма и православного иудаизма, чтобы сообща, вдохновясь принципами социалистического плюрализма и авторитарной демократии, разрабатывать альтернативные варианты политико-общественных структур постсоветского общества.
Главным аргументом в пользу единства является мысль, что Москва его страшится. Да что может быть выгодней для Москвы, чем собрать нас всех в кучу и контролировать из одного центра!
Не для того ли, чтобы дезинформировать и дезориентировать Запад, укрепить позиции СССР во внешнем мире, влиять на него?
Пустое, скажут мне, наш выезд кругом невыгоден Советам!
Один из возможных доводов против моей концепции сразу вынесу за скобку, ибо он не подлежит ни опровержению, ни обсуждению: «лишая страну светлых еврейских голов,
Есть концепция «выпускания пара». Нас выпустили, мол, потому, что внутри страны мы создали опасное давление. От одного неглупого человека приходилось слышать, что, даже отпуская пачками деятелей, скажем, подпольной тбилисской или харьковской легкой промышленности и сферы бытового обслуживания, налетчиков из Ленинграда и притонодержателей Одессы, цвет Молдаванки и Подола, советские власти избавились от потенциальной оппозиции. Но не хватило бы у советской власти на такую оппозицию милиции и ОБХСС?