Пётр умел различать Добро и Зло. Он поставил Россию с пролёжанного бока на ноги. Он изменил и общеевропейскую ситуацию, введя в неё ранее небывалый в ней фактор – сильную Россию.
Причём эта новая Россия в своих лучших цивилизационных проявлениях была преемственна по отношению к старой России. Порой это выявлялось самым неожиданным и ярким образом… В 1715 году, когда Пётр был в Париже, ему показали в Реймсском соборе коронационные атрибуты французской короны. Была там и некая старинная священная книга, написанная на неизвестном французам языке, на которой по традиции присягали французские королевы.
Пётр взял её в руки и, ко всеобщему изумлению, начал… свободно читать старорусскую «Псалтирь», привезённую в Париж XI века из стольного града Киева русской княжной Анной Ярославной – дочерью Ярослава Мудрого и королевой Франции.
Показательно и то, что – как признавался сам царь фельдмаршалу Шереметеву и генерал-адмиралу Апраксину – мысль о необходимости выхода России на Азовское и Чёрное море впервые возникла у него в ранней молодости, когда он читал летопись Нестора с описанием походов Олега к Царьграду… Так и протягивается – не в романе, а в жизни, связь времён – если это, конечно, жизнь великого патриота России.
В моей книге нет возможности описать всю эпоху Петра последовательно, хотя бы в виде краткой хронологии событий – даже краткая, но относительно полная, эта хронология заняла бы не одну страницу. Ведь кроме военного аспекта деятельности Петра и русского народа под рукой Петра, были успешными и прор
Пётр – это не только сухопутная Полтавская и морская Гангутская победы, но и Кунсткамера, и геологические изыскания на Урале и в Сибири, и Навигацкая школа, и учреждение Коллегий, и «Табель о рангах», и деление России на губернии, и русская Академия наук, и многое другое – возникшее, созданное и учреждённое впервые, при Петре…
Но, пожалуй, в этой книге нет и необходимости в хотя бы кратком охвате всего царствования Петра. Того, что уже сказано, должно быть достаточно для понимания сути и духа петровской эпохи.
Впрочем, среди многих документальных и мемуарных источников, исторических исследований и монографий, относящихся к петровской эпохе, имеется некое исследование, трактующее эпоху Петра весьма отличным от других образом и передающее её суть и дух далеко не так оптимистично, как это показано выше.
В то же время это исследование – отнюдь не клеветнический пасквиль… Просто оно содержит очень уж особый взгляд на Петра и этим выбивается из общего ряда. Речь – о «петровском» разделе капитального труда Михаила Николаевича Покровского «Русская история с древнейших времён», на который в этой книге уже не раз делались ссылки.
Академик Покровский умер в 1932 году – когда основные достижения советской историографии были ещё впереди, а его курс русской истории был написан ещё в дореволюционное время, в 1909–1914 годах. Однако даже сегодня нельзя не согласиться с академиком Милицей Нечкиной (1901–1985), которая в начале 20-х годов ХХ века писала о «Русской истории» Покровского: «Этот труд представляет собой крупный вклад в науку… Грядущий исследователь русской истории обязательно пройдёт через изучение работы М.Н. Покровского. Можно с ней не соглашаться, но нельзя её обойти».
Это – действительно так… С одной стороны, Покровский подошёл к анализу русской истории со слишком уж большим избытком скепсиса, сарказма и очень уж большой уверенностью в том, что всё в русской истории – и тем более, в петровскую эпоху – определялось экономическими факторами и причинами. Суть эпохи Петра Покровский сводил в некотором смысле всего лишь к «завоеванию феодальной России торговым капиталом»… Или вот такой пассаж: «Банкротство петровской системы заключалось не в том, что “ценою разорения страны Россия была возведена в ранг европейской державы”, а в том, что, несмотря на разорение страны, и эта цель не была достигнута…».
С другой стороны, хотя трактовка Покровским петровской эпохи, безусловно, не может быть принята в целом, её, как верно заметила Милица Нечкина, «нельзя обойти». Нельзя, в том числе, и потому, что Покровский пишет о таких деталях и аспектах эпохи, о которых другие почти никогда не пишут, или пишут скупо. К оценкам и даже конкретным сведениям, сообщаемым Покровским, следует подходить критически, а его выводы нечасто оказываются глубокими. Однако его сведения и выводы очень полезны как отправные точки для разнообразных размышлений по теме, поскольку в хорошем смысле провоцируют мысль и желание разобраться в петровской эпохе по существу.
Увы, подробный разбор подходов и оценок Покровского занял бы слишком много времени, и я, просто указав на их важность, этим здесь, пожалуй, и ограничусь.
