Русские распутья полностью

Надо сказать, что верное осознание исследователем исторической эпохи – это, как правило, не одномоментный акт, а процесс… Причём со временем оценка может серьёзно углубиться, а то и измениться… Скажем, Александр Сергеевич Пушкин был не только великим поэтом, но и исследователем, которого русская история интересовала уже в юности. В зрелые годы результатом этого интереса стала «История пугачёвского бунта» – не художественное, а чисто документальное, историческое исследование пугачёвщины.

Интересовал Пушкина, естественно, и Пётр – причём, задолго до написания «Полтавы» и «Медного всадника»… В 22 года, в Кишинёве, Пушкин набрасывал «Заметки по русской истории XVIII века», где верно отметил:

«По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, всё ещё продолжалось в огромных составах государства преобразованного… Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу привыкало к выгодам просвещения… Пётр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу…

Но далее, противореча сам себе, Пушкин замечал: «История представляет около его всеобщее рабство…, все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Всё дрожало, всё безмолвно повиновалось…».

Зрелый Пушкин по поводу такой собственной оценки, скорее всего, пожал бы плечами. Куда более верны сведения об отношениях Петра и его окружения, сообщаемые дореволюционным биографом Петра С. Князьковым, который пишет, что «участники товарищеских бесед царя с его сотрудниками уверяют почти единогласно, что с ним в роли гостеприимного хозяина чувствовалось легко и непринуждённо»…

С разными людьми Пётр был разным. Он ни в грош не ставил бездельных и бездарных сановитых бояр, и делал из них шутов, сам шутействуя – ради насмешки и развлечения. Но с простым голландским или русским корабельным мастером царь вёл себя «без дураков», как с равными. Ибо царь и корабельный плотник были хотя и не равновелики, но равны в деле строительства державы – так поставил дело сам царь.

Люди государственного дела, честно его делающие (было ведь в России Петра немало и таких), право слова у царя имели, а дрожать им было некогда. Дрожали казнокрады и лентяи – а таких, увы, в России Петра тоже было немало. И числом вторые, пожалуй, превышали первых, почему так часто и взлетала в воздух пресловутая царская дубинка.

При всём том заблуждение юного Пушкина вполне объяснимо – вот ведь и крупный историк, академик Покровский, через почти сто лет после Пушкина, в возрасте за сорок лет, писал о последнем годе жизни Петра, что тогда «жизнь всех (жирный курсив везде мой. – С.К.) висела на волоске – до Меншикова и Екатерины включительно»…

«Но от этого плана всеобщего истребления, – продолжал Покровский, – слишком пахло безумием, чтобы он мог дать какие-нибудь практические результаты. Он показывает только, что к тому времени не одно физическое здоровье Петра было окончательно подорвано, и что катастрофа 28 января 1725 года пришла совершенно вовремя»…

Намёк на начинающееся безумие Петра очевиден здесь настолько же, насколько и неверен. Пётр действительно был близок к тому, чтобы серьёзно – при помощи обер-прокурора Ягужинского и обер-фискала полковника Мякинина – перетряхнуть своё ближайшее окружение и вообще «верхи». Но это деградирующее окружение и своекорыстные «верхи» ничего, кроме репрессий, к тому времени и не заслуживали, что хорошо показали события после смерти Петра.

Странно, что марксист (впрочем, скорее, начётчик от марксизма) Покровский не увидел, что гнев и репрессии Петра обращались не против всех, а против горстки… Именно – горстки, если сопоставлять численность высокопоставленной зажравшейся группы даже не с численностью всего народа России, а с численностью только особо деятельной его части.

Похоже, Покровский, хотя и числил себя большевиком, психологически отделял себя и вообще «образованные» слои от основной «тёмной» массы простонародья, не понимая, что его «всех…» и «всеобщего» имеют не более массовый и всеобщий смысл, чем выражения «весь Петербург» и «вся Москва»…

Ломоносов сжатым описанием царствования Петра заканчивает свой «Краткий Российский летописец», но даже предельно концентрированная информация о Петре занимает в «Летописце» несколько страниц.

Завершается это описание словами: «Много претерпел в великих своих трудах препятств, огорчений и опасностей… государь, – от природы нравами непамятозлобивый, слабостям человеческим терпеливый и больше подданных приятель, нежели повелитель в предприятиях и трудах твердый и непоколебимый, бережливый домостроитель и наградитель щедрый, в сражениях неустрашимый воин и предосторожный военачальник, в союзах надёжный друг и остроумный политик, во всем Петр Великий, отец отечества».

Ломоносов был младшим современником Петра – в 1725 году, когда Пётр умер, Ломоносову исполнилось 14 лет. И вышел Ломоносов из, как раньше говорили, «самой гущи народной»…