«Прелесть – Ясная. Хорошо и грустно. Но Россия противна, и чувствую, как эта грубая, лживая жизнь со всех сторон обступает меня».
Через два с лишним месяца, 31 октября, Лев Николаевич фиксирует в дневнике свои размышления:
«Репутация моя пала или чуть скрипит… Я знаю, что у меня есть что сказать и силы сказать сильно; а там – что хочешь говори публика».
И В. И. Далю, в названных статьях, хватило смелости сказать то, что он думает, понимая – многие с ним не согласятся.
Отметим, что и Александр II, занявший престол, освобожденный Николаем I, в это время принимает очень важное для страны решение –20 ноября 1857 года подписывает рескрипт об учреждении в Виленской, Ковенской и Гродненской губерниях комитетов для разработки проектов «об изменении существующих между помещиками и крестьянами отношений», послуживший началом крестьянской реформы.
У В. И. Даля «под рукою» 37 тысяч крестьян, у Л. Н. Толстого в имении крестьян меньше, но оба хорошо знают их жизнь, их нужды. Опираясь на свои знания, они приходят к одному выводу: поспешное распространение грамотности может привести к разрушению сложившегося традиционного уклада народной жизни. Л. Н. Толстой в статье 1863 года «Прогресс и определение образования» написал:
«Г. Даль, добросовестный наблюдатель, обнародовал свои наблюдения над влиянием грамотности на народ. Он объявил, что грамотность развращает людей из народа. На наблюдателя посыпались неистовые крики и ругательства всех верующих в прогресс; решили, что грамотность была вредна, когда она была исключением, и что вред ее уничтожится, когда она сделается общим правилом. Это предположение, может быть, остроумное, но только предположение».
Через некоторое время Л. Н. Толстой придет к той же мысли, что и В. И. Даль: отечественные писатели языком, настоящим полнокровным русским языком, не владеют. Автор «Войны и мира» в марте 1872 года напишет Н. Н. Страхову:
«Правда, что ни одному французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшедший, остановиться на моем месте и задуматься о том – не ложные ли приемы, не ложный ли язык тот, которым мы пишем и я писал; а русский, если он не безумный, должен задуматься и спросить себя: продолжать ли писать, поскорее свои драгоценные мысли стенографировать, или вспомнить, что и “Бедная Лиза”[33] читалась с увлечением кем-то и хвалилась, и поискать других приемов и языка. <…> “Бедная Лиза” выжимала слезы, и ее хвалили, а ведь никто никогда уже не прочтет, а песни, сказки, былины – всё простое будут читать, пока будет русский язык.
Я изменил приемы своего писания и язык, но, повторяю, не потому, что рассудил, что так надобно. А потому, что даже Пушкин мне смешон, не говоря уж о наших элукубрациях[34], а язык, которым говорит народ и в котором есть звуки для выражения всего, что только может желать сказать поэт, – мне мил. Язык этот, кроме того – и это главное – есть лучший поэтический регулятор. Захоти сказать лишнее, напыщенное, болезненное – язык не позволит, а наш литературный язык без костей; так набалован, что хочешь мели – всё похоже на литературу».
