«Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. <…> Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предание, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. <…> Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. <…> Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал. <…> Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко».
В. И. Даль, думается, разделял мнение поэта. Но ему к тому же было очень неприятно видеть, что один из умнейших людей России пишет свои сочинения на французском языке и столь пренебрежительно относится к прошлому своей Родины, игнорирует кладези народной мудрости.
П. Я. Чаадаева 1 ноября 1836 года пригласили к обер-полицмейстеру, где объявили царскую волю о признании его умалишенным.
П. Я. Чаадаев
«Телескоп» закрыли на 15-м номере. Его издатель Н. И. Надеждин был сослан в Усть-Сысольск.
А. В. Болдырева, разрешившего к печати первое «Философическое письмо», уволили из Московской цензуры и сняли с поста ректора Московского университета, который он занимал с 1832 года.
