«“Ты пиши, папа, – говорит сын мой, сидя у меня на плечах, – а я отвезу письмо тете Пальвине” – т. е. Паулине.
Нет, чуть ли я сам его не отвезу, или, по крайней мере, поскачу вскоре за ним в погоню – так, я еду скоро в Питер и еду один, жена не решается покинуть ребятишек. Я еду с Перовским, по делам, иначе бы гораздо охотнее остался здесь, как быть! А несмотря на все уверения Юлии, думаю, что ей очень грустно будет здесь, а матери ее
Мне позволят приостановиться у вас на несколько дней, пусти меня в комнату Эдмунда, мы с ним уживемся. Потолкуем кой о чем – да опять разъедемся. Подумаешь – я теперь в таком достатке, относительно житейского быта – что мне, право, по совести остается только изливать молитву свою чистою благодарностию, просьбы у меня нет, кроме: продли нынешнее наше положение. А между тем – сколько мелочных, суетных, пустых, но докучных хлопот, ни дня без досады! Как быть! Зато, прогулявшись да воротившись – заживешь вдвое уютнее и веселее, как душа потянется на свой очаг. В гостях хорошо, дома лучше! Жена сделала при этом одно только условие: чтобы весной не держать ее ни под какими предлогами, а пустить куда-нибудь в деревню. Ей летом так душно и скучно в городе, что мочи нет; в деревне каждый раз она молодеет душой и телом.
Маменька теперь живет у нас немного привольнее, по крайней мере, своя комнатка, отдельная, в стороне. Не знаю, скоро ли будет сестра, ждем, но ее мужу еще не приехал на смену Бабарыкин, а там пойдет сдача.
Ты же знаешь, что мы живем в своем доме: дом хорош и мы очень довольны покупкой.
Теперь у меня до вас просьба: у меня нет теплого плаща; здесь носил я тулуп, лошадиный чепрак и проч., там этого нельзя будет; надо обзавестись. Ген. Циолковский, который всё знает, посоветовал мне купить в Москве песцовый лапчатый мех; самый лучший стоит 120 руб. Мех дешев, прочен и хорош. Ц. посылает меня в большой ветошный ряд, в лавку Ефима Ломова, уверяет, что лавка эта одна из наидешевейших и что меха хороши. Посылаю 200 руб.; нельзя ли просить Эдмунда, чтобы он состроил это? Шубу подберут там же, в лавке, а воротник я привезу с собою. Покрыть ее сукном рублей в 10–12, какого цвету неважно, не маркого. Проси об этом Эдмунда, я ему спасибо скажу. Если может быть дешевле тридцати, то пусть возьмет сукна вал, небольшую штуку, и справит мне также легкий плащ; и этого у меня нет, оно и кстати. И остаток пригодится мне. Впрочем, виноват, камлотовый плащ лучше; я его могу справить в Питере. Летнего не шейте. Посылаю 200 рублей. <…>
У меня теперь всё хорошо. Да и маменька вполне здорова. О бедной бабушке чай слышала? Слегла, сердечная, в эти лета – чтобы промучиться, и проживет долго, но не встанет! Костолом… развился в высшей степени, и она одна не может и повернуться!
Всё горе да горе кругом – как не благословлять судьбы, пока у меня всё так хорошо?
Прощай, до свиданья. Я привезу П. Петровичу впрок сшитый сертучок; мягкая, теплая вещь; может быть, станет он носить ее, выходя на фабрику и пр. У нас здесь весь город в них ходит. Не продует! Прощай!
