Михаил Афанасьевич имел в виду бухгалтера Петлюру, однако нам известен, увы, другой бухгалтер, в 2005 г. самопосаженный, при посредстве вышеупомянутой Америки, в президентское кресло Украины на пять лет. Исходя и из Булгакова, и из «реализма действительной жизни», видим и теперь, что от таких «бухгалтеров» Киеву зарекаться нельзя. Похоже, за великим даром всемирно знаменитого прозаика стоит художественная и, значит, и высшая, пророческая правота.
И вот финал рассказа: «Город прекрасный, город счастливый. Над развалившимся Днепром, весь в солнечных пятнах. Сейчас в нём великая усталость после страшных громыхавших лет. Покой. Но трепет новой жизни я слышу. Его отстроят, опять закипят его улицы, и станет над рекой, которую Гоголь любил, опять царственный город. А память о Петлюре да сгинет».
Видимо, за такого рода резюме не жалуют Михаила Афанасьевича нынче любые деятели, озабоченные автокефализацией и независимостью (известно от кого) Украины. Но, между прочим, «бухгалтер-пчеловод» Ющенко, нелегитимно занявший президентское кресло, на открытии памятника Булгакову, говорят, присутствовал. Наверное, из политических соображений.
Симптоматичен и рассказ Булгакова того же периода «Налёт» – о расстреле петлюровцами «жида» и «москаля»: «Оба – Абрам и Стрельцов – стояли рядом у высоченной груды щитов всё в том же голубоватом сиянии фонарика, а в упор перед ними метались, спешиваясь, люди в серых шинелях. <…> Стрельцов стоял с лицом, залепленным красной маской, – его били долго и тяжко за дерзость, размолотив всю голову. От ударов он остервенел, стал совершенно нечувствительным и, глядя одним глазом, зрячим и ненавистным, а другим – зрячим багровым, опираясь вывернутыми руками на штабель, сипя и харкая кровью, говорил:
– Ух… бандитьё… У, мать вашу… Всех половят, всех расстреляют – всех…»
Рассказ «Я убил» построен на воспоминании некоего доктора Яшвина, ставшего свидетелем истязаний, вершившихся петлюровцами в Киеве: «Ах, какие звёзды на Украине. Вот семь лет почти живу в Москве, а все-таки тянет меня на родину. Сердце щемит, хочется иногда мучительно на поезд… И туда. Опять увидеть обрывы, занесённые снегом. Днепр… Нет красивее города на свете, чем Киев. <…>
Грозный город, грозные времена… И видал я страшные вещи, которых вы, москвичи, не видали. Это было в 19-м году, как раз вот 1 февраля. <…> Далеко, далеко тяжко так тянет – бу-у… гу-у… тяжёлые орудия. Пройдёт раскат, потом стихнет. Выгляну в окно, я жил на крутизне, наверху Алексеевского спуска, виден мне весь Подол. С Днепра идёт ночь, закутывает дома, и огни постепенно зажигаются цепочками, рядами… Потом опять раскат. И каждый раз, как ударит за Днепром, я шепчу:
– Дай, дай, ещё дай.
