Профессор К. П. Паулович: «Лондон, сколько я заметить мог в путешествии моем, столько ж почти не похож на прочие Европейские города, сколько и Константинополь, только другими особенными своими видами и формами. Правда, публичные домы (имеются в виду пабы. –
Д. А. Милютин подтверждает это впечатление: «Тут все имеет свой особенный характер, свой оригинальный покрой, свою собственную манеру: и дома, и экипажи, и даже физиономии, походка, вывески – все здесь особое. Во всем англичане представляются народом самобытным, оригинальным, ничего не заимствовавшим у других».
И. А. Гончаров попал в Лондон в декабре 1852 г., когда его фрегат «Паллада» стоял в Портсмуте и он, воспользовавшись этим, поехал осматривать столицу. Прежде всего он отметил, что «общее впечатление, какое производит наружный вид Лондона, с циркуляциею народонаселения, странно: там до двух миллионов жителей, центр всемирной торговли, а чего бы вы думали не заметно? – жизни, то есть ее бурного брожения. Торговля видна, а жизни нет: или вы должны заключить, что здесь торговля есть жизнь, как оно и есть в самом деле. Последняя не бросается здесь в глаза. Только по итогам сделаешь вывод, что Лондон первая столица в мире, когда сочтешь, сколько громадных капиталов обращается в день или год, какой страшный совершается прилив и отлив иностранцев в этом океане народонаселения, как здесь сходятся покрывающие всю Англию железные дороги, как по улицам из конца в конец города снуют десятки тысяч экипажей. Ахнешь от изумления, но не заметишь всего этого глазами. Такая господствует относительно тишина, так все физиологические отправления общественной массы совершаются стройно, чинно. Кроме неизбежного шума от лошадей и колес, другого почти не услышишь. Город, как живое существо, кажется, сдерживает свое дыхание и биение пульса. Нет ни напрасного крика, ни лишнего движения, а уж о пении, о прыжке, о шалости и между детьми мало слышно. Кажется, все рассчитано, взвешено и оценено, как будто и с голоса, и с мимики берут тоже пошлину, как с окон, с колесных шин. Экипажи мчатся во всю прыть, но кучера не кричат, да и прохожий никогда не зазевается. Пешеходы не толкаются, в народе не видать ни ссор, ни драк, ни пьяных на улице, между тем почти каждый англичанин напивается за обедом. Все спешат, бегут: беззаботных и ленивых фигур, кроме моей, нет».
У Бориса Пильняка Лондон вызвал поток воспоминаний: «Уже вечерело, и было ясно, что в Лондоне светлее ночью, чем днем, и было совершенно ясно, что я и мой спутник первым делом должны угодить под эту вереницу экипажей, что запруживали улицу. После тишины русских полей и починок, после безлюдья морей показалось, что мы попали в очень веселый праздник, в страшно нарядную толпу на подбор красивых людей, в музыку на углах, в повозки с цветами… А потом – автомобиль свернул в переулочек, где все дома точь-в-точь, как один, серые, трехэтажные, под черепицей, с палисадом у парадного; в переулочке (он остановился на Хендел-стрит, недалеко от станции метро Russell Square. –
Лондон у многих русских путешественников вызывал весьма неоднозначные отзывы и иногда неодобрительные, что вызывалось, и не в малой степени, дурной погодой.
П. И. Макаров считал, что «Лондон, лежащий на плоском месте – покрытый вечным туманом – не радует издали взоров путешественника. – Я проехал несколько улиц, и не видал ни одного великолепного здания. – Сердце мое упало. Вообразите нещастного, который вместе с пробуждением теряет одним разом все милые мечты свои: – я похож был на сего нещастного»[277]. Он же с разочарованием признался: «Наслышка и чтение приучили меня с ребяческих лет представлять сей город царем других городов, образцом всего хорошего и сценою великих романтических приключений, а оказалось, что лежащий на плоской равнине, лишенный великолепных зданий Лондон поражает только своими размерами».
Карамзин замечал, что «домы Лондонские все малы, узки, кирпичные, не беленые (для того, чтобы вечная копоть от угольев была на них менее приметна), и представляют скучное, печальное единообразие, но внутренность мила; все просто, чисто и похоже на сельское»[278].
