– Все готово к экзекуции, фрау Шварцер! Вы можете идти, мы завершим дело. – И он картинно сложил руки крестом.
– Успехов вам, шок-бойзы! Tschuss![79]
Меня провели по закоулкам особняка, затем втолкнули в огромную комнату…
Это была традиционная блат-малина под названием «столичный филиал», коридор с немереным количеством комнат. В самой большой громоздился вместительный стол, два продавленных дивана с возлежащими на них тремя мужчинами 25–35 лет; к стенкам прижались несколько кресел. Страшная замусоренность, беспорядок, пустые бутылки, пачки от сигарет. На спинках кресел раскидана фирменная одежда вперемежку с лагерной робой, выдаваемой в русских колониях. Дорогие туфли в больших количествах были разбросаны тут и там.
На столешнице много пачек из-под чая, немытые стаканы, эмалированная кружка с рисунком, – замурзанная до предела. Горстями разбросаны шоколадные конфеты, стоят початые банки с черной и красной икрой, кипятильник со свернутым шнуром.
Порножурналы с демонстрацией голого женского тела, шприцы, золотые кольца, недоеденная колбаса и ветчина, вобла… Густо витает причудливая смесь из запахов анаши, алкоголя, крепко заваренного чая, сигарет, сигар, мужского пота, качественного парфюма, еды, медикаментов, сгоревшей свечи, жженой кожи из обивки кресел.
При виде этих пяти добрых русских молодцов я окончательно распрощался с последними иллюзиями, если они и были,
Поскольку меня передали по эстафете, это позволило уже полностью прояснить обстановку. Отныне правила игры изменялись: стало ясно, что шутить никто не собирается, пора было сбросить с себя личину напускной беззаботности и притворной вежливости. Никаких больше обворожительных фрау с длинными ногами, откровенными вырезами и гламурными улыбками. Все это кануло в Лету. Никакой киномишуры, цивилизация осталась за порогом.
Суровая реальность предстала передо мной в лице пяти российских бандюков, готовых к любому развитию событий. Более эффективного средства, чтобы положить конец моим иллюзиям, нельзя было придумать. Мне оставалось только, как Брюсу Ли, расправиться с пятью тренированными громилами, поправить галстук, прическу и выйти на улицу с гордо поднятой головой.
Что ж, я никогда всерьез не предполагал, что подобная операция может увенчаться успехом.
Дверь закрылась, и я застыл перед пятеркой берлинских гангстеров, как партизан на допросе. В ушах зазвенел голос Сансаныча: «Как достичь положительного результата, – целиком и полностью зависит от возможностей агента. Безвыходных положений нет. А в случае успеха никто вопросов задавать не будет. Все понятно?» Да, мне все было понятно – и тогда, и сейчас. В некотором роде наступил миг моего торжества. Я нарушил еще в Бонне производственную дисциплину, занялся импровизацией, ослушался приказа. Чтобы выяснить истину попал сюда. Честно сыграв роль мафиози, позволил себя усыпить и посадить под замок. Живым мне отсюда, скорее всего, не выбраться, точки над «i» я поставил, а значит, невыполненное задание Хантера, а заодно и мое я довел до логической точки.
Я был здесь, а рядом со мной сидели люди, которых не интересовали проблемы моего ведомства, тем более нашей страны. Это были российские пираты XX века, отморозки и подонки со своим кодексом чести и средневековым «домостроем», а потому и вести себя с ними надо было подобающим образом. С достоинством, но корректно. Остальное для такого профессионала, как я, было делом техники.
На диванах, как я уже сказал, полулежали трое: Жорик, Петрович и Степа. Они курили, Жорик «курил косяк». Громыхнула передняя дверь – это вошли Берендей и его напарник, сели за стол.
– С чем пришел? – спросил Степа с лицом запившего на пенсии профессора консерватории.
– С одним из фраерков, наших, – ответил Жорик, еще не взрослый, с лицом Промокашки из фильма «Место встречи изменить нельзя», щупленький, но, согласно лексике братвы, «духовитый», а выражаясь языком лагерного начальства, – «дерзкий беспредельщик».
– Кто такой? Чем живет? Почему здесь?
– Бухло фрицам проваливал, неплохое лавэ поднимал, себя братвой кликал, – заявил Жорик и притушил косяк.
– Братвой! Чалились? – поинтересовался Степа, отхлебнув из кружки какую-то мерзость, похожую на нефть.
– Какое там! Двое имели смешные сроки – за бакланку, у хозяина на общем, в мужиках были, а третий – вот этот – чистый фраер; видать, в институтах учился, комсомолец, сынок маменькин, – доложил Берендей.
– Вот такого бы я раздавил, как гниду, не думая и с удовольствием, – недобро сверкнул глазами Жорик.
– Ну, и как у них, шло? – продолжал пытать Степа.
– Влет! Говорю же, с лавэ там порядок, – ответил Берендей.
– Кайфуешь, значит, волей надышаться не можешь, на деньги воровские наши позарился? – зловеще произнес Степа и так скрипнул зубами, что, казалось, эмаль посыпалась на пол. – Так я не понял, кто тебе, сука, разрешение барыжничать давал?
– А никто, сам, внаглую! – прокомментировал Берендей. – Так мало того, еще и черным оборотку не слабую на толчке дали, менты туда скорых понавызывали…
