– Надеюсь, вы не против шотландского виски? – спросила она.
Я шагнул к ней, невольно протянул руку и легонько дотронулся до ее обнаженного плеча.
Кровь ударила мне в голову. Небольшая комната с широкой двуспальной кроватью и кое-какой мебелью закачалась будто в сладком сне.
– Саманта! – прохрипел я. – Но в моем меморандуме об этом нет ни слова.
– Я доложила о проделанной работе в Центр, а новых инструкций мне не выдали, – спокойно отозвалась она. – Так что сейчас я свободна от работы и делаю что хочу.
Возможно, я глупо уставился на нее, потому что Саманта сказала с иронией:
– Если тебе не нравится мой наряд, то можешь помочь его снять. – И она повернулась, подставляя мне молнию, которую я должен был расстегнуть. – Ну же, давай, я жду…
Такого у меня не было ни разу. Часа два или три мы не могли насладиться друг другом. Потом был перерыв, и мы выпили двойное виски, наколов льда из холодильника. Затем все началось сначала…
Не помню, как заснул, но проснулся в объятиях Саманты. Осторожно, чтобы не разбудить, высвободился из ее рук.
Побрился, оделся и спустился в буфет за кофе.
Она еще спала, когда я вошел в номер с кофе. Спала она или только притворялась спящей, понять было трудно.
Саманта вольно или невольно, но позволила мне рассмотреть себя в обнаженном виде с кончиков пальцев ног до кокетливого носика и распущенных волос. Она лежала, раскинувшись на большой измятой постели, нагая – как на картинах художников, работающих в стиле «ню». Она выглядела как топ-модель, перенесенная сюда прямо с подиума.
Я с грохотом закрыл дверь – она лишь слабо шевельнулась, сладко потянулась и, открыв глаза, устремила на меня томный взгляд.
– Кофе подан, мэм! – объявил я. – Будь я проклят, если ты не самая обольстительная женщина, с которой мне когда-либо пришлось провести такую грешную ночь.
Саманта рассмеялась.
– Я постаралась и рада, что мои труды не пропали даром.
Саманта поднялась, открыла гардероб и царственным жестом потребовала, чтобы я подал ей соболью пелерину и накинул на ее плечи.
Я поставил поднос с кофе и повиновался. Завязав крошечный бантик на шее, она вздернула лицо в ожидании поцелуя. Я поцеловал ее.
– Жизнь – это цепь упущенных возможностей, Саманта, – сказал я спокойно. – Перед нами, христианами, всегда стоит проблема выбора: как поступить в данный момент. У мусульман, кажется, такой проблемы нет. Может, нам стать последователями пророка Муххамеда?
Она пристально посмотрела на меня.
– Пей кофе, – продолжал я. – Наши авиабилеты лежат на комоде.
Она облизнула губы.
– Что ты этим хотел сказать? Чтобы я стала наложницей в твоём гареме?
– Менять веру мне уже поздно. А пока… пока летим вместе в Нью-Йорк. Как коллеги.
– И как любовники?
– Разумеется. У тебя есть минут сорок пять, чтобы одеться и доехать до аэропорта. Я заказал такси, нас отвезут, – грустно проговорил я.
– Ты меня разочаровываешь, дорогой, – сказала она, шумно вздохнув. – Ты опять становишься сентиментальным.
– Просто мне разрешили поступать по собственному усмотрению.
– А я-то думала, что у вас, немцев, все зарегламентировано по параграфам, инструкциям и меморандумам. Но оказывается, и вы – люди, и ничто человеческое вам не чуждо.
Она задержала на мне взгляд, но я не смог догадаться, что таилось в нем. Потом она рассмеялась и стала одеваться.
В аэропорт мы приехали, когда заканчивалась регистрация. Со стороны можно было подумать, что мы молодая пара, которая вернулась после медового месяца в раскаленный и пахнувший выхлопными газами город-ущелье Нью-Йорк.
В аэропорту имени Кеннеди мы стали прощаться. Я вложил ей в руку небольшую походную сумку, с которой она пришла ко мне в номер.
Мы расцеловались.
– Пока, Саманта.
– До свиданья, Пит, – сказала она. – Жаль, но мне кажется, что мы никогда больше не увидимся. По крайней мере… мне хотелось бы надеяться на другой исход.
И она пошла, не оборачиваясь, к «кадиллаку», из которого ей махнул какой-то мужчина в темных очках.
Я посмотрел ей вслед…
К Джонни я не стал заезжать, а только позвонил и наговорил ему и его жене массу приятных слов. Хотя мог бы и заехать. Думал, что еще увидимся, что он будет жить сто лет и больше. Оказалось, что я ошибся, действительность была более печальной, чем думалось…
P. S.
Следующим летом, я узнал грустную новость: Джонни положили в больницу с диагнозом «опухоль мозга». А через месяц – в конце июля – пришло известие о его кончине. Джонни было около семидесяти лет. Через два года прах Джонни перезахоронили на Арлингтонском кладбище героев-воинов в Вашингтоне. При погребении ему были оказаны такие почести, которые отдаются только для генералов или военнослужащих, имеющих особые заслуги перед страной. В торжественной траурной церемонии участвовали несколько генералов. Играл военный оркестр, несколько подразделений сопровождали траурный кортеж и произвели прощальный салют. Как и положено, звезднополосатый флаг покрывал гроб. Потом он был сложен в соответствии с церемониалом и передан Ингеборге. Один из генералов устроил для семьи и многочисленных гостей, приехавших из Германии, специальный осмотр Белого дома.
