«…Зюсмайру(зачеркнуто Ниссеном) от моего имени влепить пару увесистых оплеух, кроме того, позволю попросить… Зофи Хайбль (зачеркнуто Ниссеном), которой 1000 поцелуев, тоже отвесить ему пару штук – только не стесняйтесь, ради Бога, чтобы ему не на что было жаловаться! – ради всего на свете я не хотел бы, чтобы он не сегодня – завтра упрекнул меня, будто вы обошлись с ним не надлежащим образом – лучше уж ему дать, нежели недодать. Было б чудесно, ежели б вы наградили его порядочным щелбаном по носу, подбили б глаз или уж на крайний случай отдубасили как следует, чтобы дурень никак не мог отпереться, будто ничего не получил от вас…»
Известно, что Ниссен по настоянию Констанции (или она сама) порядочно потрудился, вытравливая имя Зюсмайра из писем Моцарта или уничтожая письма целиком, – связанные с Зюсмайром и масонами. Как заметил английский кинорежиссер Карр, «Впоследствии упоминания о Зюсмайре в письмах Моцарта были выведены начисто, возможно, что и самой Констанцией». Для этого, видимо, была основательная причина! Констанция и Зюсмайр были социопатами и фантазерами одновременно. Они чувствовали взаимное притяжение и подсознательное отталкивание друг от друга. Если Моцарт для Констанции был только чокнутым на музыке, то Зюсмайр сразу же понял колоссальный творческий потенциал своего наставника, которым тот явно не знал, как распорядиться. И Зюсмайр разрабатывал его для своих целей. После сближения Констанции и Зюсмайра, обладавшего незаурядными артистическими данными, последний наверняка сообщил ей о намерениях Сальери, так или иначе связанных с его собственным взлётом. Историк Шиклинг убедительно показал, что она надеялась выйти замуж за Зюсмайра. Почему? Только потому, что эта неспособная на настоящее чувство женщина увидела для себя выгоду – она была убеждена в успехе своего партнера на профессиональном поприще. Что Зюсмайр мог подавать такие надежды, следовало хотя бы из такого факта: «После дальнейшей практики у Сальери Зюсмайр с 1792 года стал весьма известным оперным композитором в Вене и Праге».
Какую роль в этом заговоре играл граф Вальзегг цу Штуппах, сегодня сказать трудно, однако можно считать доказанным, что музыку у Сальери он заказывал и поддерживал тесные контакты с придворным капельмейстером. Графу, имевшему склонность, как говорили, к жутким и извращённым забавам, явно подходила ключевая роль в отравлении Моцарта, и она, возможно, не исчерпывалась только заказом Реквиема.
Планировали ли вместе Зюсмайр и Констанция, родившая ему ребенка 26 июля 1791 года (Франц Ксавер Вольфганг), гибель Моцарта – это вопрос, поскольку Констанца еще в июле, видимо, ничего не подозревала и сама указывала в это время на возможность отравления. Однако буквально через несколько недель она, должно быть, узнала о покушении, поскольку именно к этому времени относились её инсценировки, отвлекающие маневры, и она еще более сблизилась с Зюсмайром. В это время им пришла мысль узаконить свои отношения.
Вопрос, подталкивал ли Сальери Зюсмайра к покушению на убийство непосредственно или только туманными намеками, пока можно отложить хотя бы потому, что такой Зюсмайр пришёлся как нельзя кстати. Уже доктор медицины Дитер Кернер задавался вопросом, возможно ли столь скрупулезную операцию (интоксикацию) произвести в одиночку, ведь введение и дозирование препаратов ртути дело чрезвычайно тонкое. Стоял и второй вопрос – с источником получения этих препаратов. На это пока можно ответить так: Зюсмайр в любое время имел доступ не только к Сальери, но и к Моцарту, Констанция не могла не оставаться под подозрением, а граф Вальзегг цу Штуппах имел непосредственный доступ к этому яду.
Что знал Сальери, – а Констанция уверена, что Зюсмайр ничего от него не скрывал, – знал и двор, а что знал двор, не могло пройти мимо графа Вальзегга, поддерживавшего хорошие отношения с венской знатью. Интересна реакция Коллоредо на восхищение, высказанное по поводу его талантливого Моцарта: «Он молчал только и пожимал плечами». Именно архиепископ Зальцбурга Иероним Коллоредо называл Моцарта за глаза не иначе, как «горбун».
