Моцарт не придерживался таких правил игры, но не из философских соображений, а только по причине своего нонконформизма. Он прогневил своё окружение и крепкими шутками. Сальери, скажем, мог бы узнать себя в «Волшебной флейте» в образе Моностатоса: «Похвально и такое прекрасное доказательство моцартовского высокого мастерства, как превосходный юмор всей „Волшебной флейты“, особенно выпавший на долю Моностатоса – Сальери. Моцарт выводил не отталкивающий, а смешной образ своего смертельного врага. Одного этого акта уничижения хватило бы, чтобы переполнить чашу терпения. Здесь же и Зюсмайр, этот „друг“ Сальери, которого Моцарт также выбрал мишенью своих насмешек. Такое методичное высмеивание слишком часто кончается чувством ненависти к пересмешнику, а от ненависти прямой путь к отмщению».
На следующий день я встал ни свет, ни заря, когда солнце еще не собиралось всходить, я уже успел добраться до Боровска, снял номер в зашарпанной гостинице, а затем поехал в Рощу, где уже 500 с лишним лет здесь утвердился Боровск-Пафнутьев монастырь. Узнав, что старец Власий будет принимать завтра, а очередь занимать надо ночью, я возвращаюсь в Боровск – эту Мекку художников и знатоков древнерусского зодчества.
Приняв душ, побрившись и проглотив поздний завтрак, я поудобнее расположился на одной из двуспальных кроватей в прохладном, оборудованном кондиционером номере гостиницы на берегу Протвы, чтобы перечитать письмо моей Сони Шерманн…
Боровск раскинулся вдоль небольшой речушки Протва, в десятки раз меньшей, чем Москва река. В других отношениях это был типичный провинциальный городишко, каменных церквей, деревянных приходов и великолепных храмов в нём тоже было хоть пруд пруди. В Подмосковье подстать ему был, разве что, Троице Сергиев Посад с его блистательной Лаврой. В подтверждение этому до моих ушей то рядом, то издалёка доносился церковный перезвон больших и малых колоколов и трели малых колокольцев.
Тут-то я добрался до письма-обращения, направленное герру Сансанычу, но адресованное мне, поскольку Соня по-прежнему считала, что он – мой начальник и ответная депеша придёт к ней в любом случае. Я повертел конверт с прозрачным оконцем, достал депешу: дорогая мелованная бумага была освящена тёмно-синими чернилами и узнаваемым сониным каллиграфическим почерком. Само же письмо было предельно лаконичным:
«Уважаемый герр Начальник!
Когда Вы два года назад Вы были в Берлине, то сказали, что если когда-нибудь мне понадобится Ваша помощь, то Вы непременно поможете. Дело в том, что моей аудиенции стали добиваться довольно сомнительные личности, как например антиквар Михаил Глотцер из лавки древностей на Курфюрстендамм, с тех пор, как мне пришлось побывать в его магазинчике. Мне сложно разобраться: связано ли это с Рудольфом, его профессиональной деятельностью. Я, конечно, не имею права взывать к Вашей милости, но сейчас Ваша помощь мне крайне необходима.
Ваша Соня Шерманн».
Как бы то ни было, у Сони был изящный, аккуратный, правильный и строгий почерк, напомнивший мне о его аккуратной, правильной и строгой обладательнице. Мы никогда не ссорились – с ней нельзя было поссориться. Какой смысл срываться и орать на человека, который в ответ даже не повышал голос. Расстались мы по-доброму, как цивилизованные люди. Я улетел в Москву – она осталась в Берлине. Но зов сердца, душевные муки разорванных отношений – всё это осталось.
– Сонечка!.. – пробормотал я когда захлопнулась дверь нашей берлинской квартиры и я помчался в аэропорт Шёнефельд. – Ещё встретимся. Я только побываю в Москве, договорюсь обо всём…
– Да!.. – еле слышно прошептала она. – Да, конечно… я не смогу забыть. Это невозможно.
– Пока, моя радость!
Её губы задрожали.
– Извини, Рудик. Я не могу… Мне очень жаль.
Думаю, она нисколько не кривила душой – ей и вправду было жаль. Как-никак, прожили мы вместе почти десять лет, куда больше, чем я мог даже надеяться.
Тут я на миг запнулся, боясь показаться уж слишком благородным и сентиментальным, все-таки прожили мы все эти годы душа в душу, да и вина в случившемся крылась в моем прошлом, а не в ней, Соне. Так что закончил я такими словами:
– Что бы ни произошло, но если вдруг тебе понадобится помощь, не стесняйся позвать меня. Какой бы вердикт ни вынес Господь Бог, наш судья, я остаюсь твоим мужем, а ты моей женой.
Говорил я тогда вполне убежденно, хотя по форме моя тирада прозвучала несколько напыщенно, как часто бывает при подобных расставаниях. Мне и в голову не приходило, что моя Соня Шерманн запомнила эти мои слова.
