Еще несколько слов по поводу Сенбернара и его обширной биографии «Mozart in Wain» («Моцарт в Вене»), достойной внимания вплоть до главы «Анонимный заказ». Здесь он обнаружил слабую осведомленность о графе Тальвеге цу Штуппах, особенно в части его причастности к заказу Реквиема. Нельзя с такой беззаботностью игнорировать исторические факты (скажем, серого посланца); стоило бы разобраться и с многострадальным Реквиемом – что написано Моцартом, а что Зюсмайром, ведь на «почерк» полагаться уже нельзя (Зюсмайр в совершенстве овладел «рукой» Моцарта!). Относительно якобы аутентичных источников о подробностях «смерти Моцарта» мы выразились уже достаточно определенно – совсем не в пользу Зофи Хайбль. «Причина смерти», базирующаяся только на теории ревматизма у Бэра, у него так и терялась, расплываясь в тумане догадок.
Независимо от британской «комиссии по расследованию» мы также приняли Констанцию в качестве подозреваемой (или заговорщицы) в потенциальном покушении на убийство. Какое совпадение!
А если до бесконечности подвергать сомнению старые источники (скажем, Немечка), спрашивается, на чем вообще должно базироваться серьезное исследование?
По Брункрессу Констанция не рискнула бы вообще обмолвиться о «подозрении в убийстве», будучи к нему причастной. А как Констанция Ниссен сумела побывать на могиле своего первого мужа, если таковая неизвестна?
Мошелес, вполне преданный ученик Сальери, тот-то еще мог не согласиться с тем, что его маэстро был причастным к смерти Моцарта. Фильм Милоша Формана показал Моцарта аутентичней, чем все предыдущие косметические опыты моцартоведов. О токсикологических познаниях врачей Слабы и Клоссета – при всей компетенции в этом вопросе медицины XVIII века по сравнению с нашим временем – окончательных данных нет, одни намеки. В том, что Зюсмайр был любовником Констанцы, сомневаются только единицы.
Независимо от «игры в суд» в Брайтоне (Англия, кинорежиссёр Карр), ставшей нам известной одновременно с биографией Сенбернара, в результате собственных поисков мы сами напали на след Зюсмайра как потенциального преступника. То, что Франц Ксавер Моцарт был сыном Зюсмайра, а не самого Моцарта, сейчас почти никем не оспаривался (и здесь, пожалуй, крылось последнее доказательство), тогда как Браунберенс не нашел нужным уделить ученику Моцарта достаточного внимания. Затем он договаривался даже до того, что Констанца вытравила имя Зюсмайра из писем только потому, что Моцарт имел обыкновение здороваться с ним, отпуская «грубые шутки». Но в таком случае ей пришлось бы уничтожить чуть ли не всю переписку.
Вопрос, почему Мария Магдалена Хофдемель молчала о причинах, побудивших её мужа наброситься на неё с бритвой, именно сейчас мог бы найти убедительное объяснение.
В «бедных похоронах» сегодня нет никаких сомнений, и всё же находились такие, кто склонен был пересмотреть этот вопрос и представить приукрашенную, если не фантастическую, интерпретацию. На утверждение, что Моцарт, «у которого еще в юности наблюдались приступы ревматизма суставов» (Браунберенс), в своем карикатурном и пародийном эссе «Кто убил Моцарта?» остроумно ответил Тайне: «Маленький Моцарт играючи был наделен всеми известными детскими болезнями. Будь он и в самом деле таким страдальцем и радужником, каким его, соревнуясь между собой, представляют доктора последних столетий, то перед нами тогда не столь музыкальный, сколько законченный медицинский вундеркинд» (сравните показания «свидетеля-очевидца» Зофи Хайбль). Медицинским вундеркиндом Моцарт не был, но музыкальным гением – бесспорно, отчего у него и не было недостатка в завистниках. Убийство из зависти редкостью назвать нельзя, однако мотивы и круг соучастников в нашем случае гораздо многослойней, чем может показаться на первый взгляд. Столь же непростой кажется смертельная болезнь Моцарта, однако если вообще отбросить возможность отравления, то никакого исчерпывающего объяснения по этому поводу дать просто невозможно.
Истинно объективному, человеческому пониманию гения до сих пор препятствовала переоценка его личности, тесно связанная с заботами о сохранении доброго имени его жены Констанции. В связи с этим с большой легкостью отбрасываются или самонадеянно интерпретируются в духе представлений нашего времени даже личные мировоззренческие симпатии Моцарта. «Дело Моцарта» имеет не чисто медицинский или чисто психологический характер, это поистине историко-историко-психопатологический феномен. Вот о чем следует все время помнить, чтобы не получилось так, что желание станет отцом диагноза!
В случае любого, и прежде всего не учитывающего поправку на время исследования всегда существовала опасность либо субъективной трактовки первоисточников (например, симптомов заболевания), либо грубого их искажения или молчаливого обхода стороной, что, кстати, относится к вопросу о месте рождения Зюсмайра. Если субъективная интерпретация событий кажется нам вполне законной, и особенно тогда, когда нет убедительной теории, то игнорирование фактов или «мертвое молчание» просто непростительно.
