Мы силились что-то сказать, но не можем – у всех стоял ком в горле. Первым пришёл в себя Герман: он обнял нашего ангела. Лоретта прижалась к нему и покрыла лицо поцелуями, затем проделала то же со мной и Лабецким. У Германа тоже выступили слезы, да и у меня… Все, время вышло – и Лоретта села в вагон, а мы подали ей чемоданы. Двери закрылись, поезд тронулся. Наша девочка замахала нам рукой, и мы отчаянно машем вслед. Вот еще одна страница была закрыта, и еще один счастливый жизненный эпизод остался в прошлом.
Мы еле поднимаем ноги, медленно идем к выходу, и Лабецкий мрачно проговорил:
– Ох, братва, чувствую, что мы сегодня напьемся!
– К воротам и к Рейхстагунам уже не успеть, – отвечает Герман.
– Да, к воротам идти уже поздновато, разве что остатки распродать, – по-деловому распоряжаюсь я, и мы идем с товаром к метро.
Рынок, несмотря на непогоду, был многолюден. Мы ставим свою раскладушку, выставляем товар, здороваемся с неграми – у нас с ними сложились самые теплые отношения. Негры торговали в основном зажигалками, бижутерией и немного матрешками. Их было десятка полтора со всего рынка, и двое из них очень неплохо говорили по-русски – учились в Университете дружбы народов в СССР. Ребята они веселые, дружелюбные и, в отличие от турков, не видят в нас конкурентов.
Мы начали было торговать, что-то уже продали, как подъехал русский автобус – и народ потянулся к нему. Оставив на одного негра наш товар, рванули туда и мы. Автобус остановился, пассажиры славянского вида потянулись с сумками на выход. Я уже машу знакомому москвичу-челноку рукой, он отвечает мне, как вдруг чувствую, что кто-то сильно толкнул меня в бок.
Я отлетел в сторону, повернул голову – стоит турок и что-то угрожающе мне говорит. Я не понимаю всего, но разбираю только то, что я свинья и при этом русская. А настроение у нас у всех отвратительное – Лоретта покинула Берлин навсегда, уехала в Россию…
И тут стали разворачиваться такие события, каких мы не могли себе представить. Но по порядку…
Многочисленными и единственно легальными торговцами – со всякими разрешениями от властей на этот вид деятельности – были только турки. Они вели себя нагло и агрессивно по отношению ко всем остальным, а особенно к русским, видя в них основных конкурентов. Русские легко выторговывали у соотечественников особо ходовой товар. Турки злились и действовали в основном локтями, кричали, запугивая наших флюхтлингов[55], азюлянтов и просто «нелегалов», которых в Берлине всегда было огромное множество. Турки были наглы, беспардонны – занимали всегда лучшие места, а если таковые были заняты, то без разговоров прогоняли оттуда, хамили, оскорбляли, внаглую приставали к русским торговкам, называли их проститутками, не гнушались за бесценок силой скупать, а точнее, отбирать товар и в основном у наших. Русские роптали, но терпели этот беспредел, боясь быть избитыми или задержанными полицией. Все знали, что никто из своих им, русским, не поможет, поскольку все боялись быть задержанными, оштрафованными, а то и высланными. Несколько стычек с янычарами имели и мы. Недовольство у всех накапливалось, и скандал назревал…
После выпада этого «осколка» Османской империи Лабецкий вцепился в куртку турка и заорал по-русски:
– А ну вали отсюда, черное дерьмо! – И затем закричал мне: – Переведи этому зверю!
И я, выдерживая правильное произношение на hochdeutsch[56], выпалил:
– Sturze von hier aus, die schwarze Scheisse![57]
Турок какую-то секунду обалдело пялился, затем громко завопил что-то непонятное и бросился с кулаками почему-то на меня. Но не добежал, врезавшись в выставленный Германом кулак, и отлетел в сторону от моего довольно хлесткого удара сбоку в подбородок. Тут же позади меня падает чье-то тело. Оборачиваюсь – еще один турок на земле, уже от удара Лабецкого. Через мгновение создается такая транспозиция: шесть ощетинившихся кулаков нашей тройки против несметного ряда обалдевших турок. Противостояние длится минуту-две, мы стоим и угрожающе молчим. Безмолвствуют и турки. Еще секунда – и тишину вдруг разрывает крик Германа:
– На экране кричали: «Герман, бе-е-ей!!!»
И две натовские куртки срываются с места, врезаясь, как две торпеды, в турецкий ряд и разбивая его. Я бью стоявшего и еще не пришедшего в себя турка и бегу за обернутыми в натовские куртки «торпедами», которые уже раздают во все стороны удары. Меня отсекают двое турок, и я бьюсь с ними, начиная тут же пропускать удары.
Резко наклоняюсь и, выпрямившись, бью с разбега головой в небритый подбородок – удар, если правильно выполнить, страшный. И турок – на асфальте. Оборачиваюсь и вижу вдруг замелькавшие черные кулаки и яркие, на уровне голов неприятелей, кроссовки – черные братья ударили вторым фронтом, и еще прибавилось турков на асфальте. Но вот, побросав товар, идет к туркам подмога. Ох и тяжко нам будет, много их как!
