Я пытался догнать Берендея, но не отыскал – тот будто сквозь землю провалился. Когда вернулся не солоно хлебавши, то посмотрел на Германа красноречивым взглядом, полным укоризны и неподдельной взволнованности.
– Ты не прав!..
Как только Берендей исчез – идиллии как ни бывало! Потухли свечи, бал окончен. Моя Анюта сразу же засобиралась домой. Герман с Лабецким, здорово озадаченные и сосредоточенные, тоже стали прощаться.
Внешне Герман казался довольным: вальяжен, остроумен, смел. Наверное впервые в жизни он не понимал, какую кашу заварил.
Утром позвонил в хайм Анне:
– Слушай, я своих друзей потерял.
– Ты потеряй, пожалуйста, и меня! – чужим голосом отозвалась «кузина». – Мне хочется еще пожить, понял?
– А что случилось?
– Вчера ночью приезжали бандюки. Они почему-то тебя спрашивали. Я им не открыла и пригрозила полицией. А утром, когда я выходила из подъезда, они затолкали меня обратно и заставили открыть квартиру, обыскали ее и вежливо так, с извинениями, попросили позвонить, когда ты появишься, а тебе ничего не говорить. Но я так не могу – понравился ты мне. Значит, так: ты сюда больше не звонишь, здесь не показываешься и сам – лучше всего срочно, очень срочно – уезжаешь из Берлина и, может быть, из Германии. Я этот народ знаю: если они тебя найдут, тебе даже деньги не помогут. Вообще ничто не поможет, ты слышишь? Разозлил ты их сильно. А меня забудь навсегда. Все, прощай… Целую тебя… береги себя… уезжай.
Конец связи. Говорить больше нечего, надо действовать! Первое: собрать все вещи – и на вокзал, в камеры хранения. Мне помогают собраться Лабецкий и Герман. Получается, три больших чемодана и сумка – целый багаж. Ну и прибарахлился я тут, однако. С Лабецким везем мои шмотки на вокзал – все тот же ZOO – и рассовываем чемоданы по разным камерам хранения.
Звоню в хайм «сестре» и договариваюсь, что только переночую, а ранним утром исчезну. Еду туда, почти не сплю ночью… Весь следующий день проходит в поездках. Езжу туда и обратно на вокзал, продлеваю срок в камере хранения.
Возвращаюсь домой. Обескуражен: исчезли все вещи ребят! И никакой записки. Это был предпоследний мой визит в домик офицера Лабецкого. Последний получился еще короче, длился, наверное, минут пять-десять и был прерван шумом двигателей двух автомобилей. Я по профессиональной привычке посмотрел за гардину. И увидел, как энергично и по-деловому выходят из BMW и джипа «пацаны» в кожанках с ухватками ментов-облавщиков и налетчиков одновременно.
Они меня не заметили, зато я видел, как они все дружно так засмотрелись на наш домик, что у меня зачесалась спина. Между лопаток хлынули три ручья пота, и за какую-то долю секунды рубашка стала мокрой и тяжелой.
На кухне было открыто окно.
Я перелез через подоконник и, зависнув в трех метрах от земли, оттолкнулся от стены и прыгнул вниз.
… Я бежал по вечно перерытым дворам и улицам Восточного Берлина и молился лишь о том, чтобы хватило сил…
Задыхающийся и обессиленный, я вбежал вовнутрь какого-то недостроенного дома, упал на пол и долго лежал, приходя в себя и пытаясь сообразить, что предпринять мне в ближайшее время.
Может, действительно унести из Берлина ноги? Или позвонить Соне Шерманн и надолго лечь на дно? О возвращении в Москву не было и речи – это было равносильно самоубийству или полету камикадзе…
Моя «сестра» Анна из хайма без лишних слов нашла дядю Фиму с «Опелем», и тот привез из камеры хранения мои чемоданы и деньги. Дядя Фима простодушно подсмеивался над моими страхами и с одесскими переливами рассказывал:
– Там, на вокзале, кожанок этих рота целая – наши, русаки. Явно ищут кого-то! Они меня так долго и подозрительно разглядывали, что у меня спина инеем покрылась…
Ближе к вечеру я принял соломоново решение: еду в Мюнхен, к Эрике Шнайдер. Пока длится эта свистопляска, мне нужно до времени исчезнуть из поля зрения берлинских полицейских и русской мафии. И, недолго думая, я позвонил ей.
– О-о, это вы, герр Ганс! – воскликнула она то ли с радостью, то ли с испугом. – Вы, наверное, уже в курсе того, что произошло?
– Естественно.
– Приезжайте поскорее, – умоляюще сказала она. – Я вас жду.
– Хорошо, давайте встретимся завтра. Я позвоню.
Назавтра я уже был в Мюнхене. Остановился в отеле Holiday Inn
München[63], что на Hochstrasse 3.
Эрику я узнал сразу же – она была и та же, прежняя, и новая.
Мы обменялись примитивными приветствиями:
– Привет, Ганс!
– Привет, Эрика!
Я опустил глаза и, мысленно поминая погибших, сказал:
– Знаешь всё?
– Разумеется! – махнула рукой Эрика. – Если честно, у меня были предчувствия – что-то давило под сердцем.
Ее нерешительность и расхлябанность вполне могли быть напускными – столько всего прошло перед ее глазами, столько всего она наслушалась за эти дни и недели, пережила.
– Что будем есть и пить? – спросил я, когда мы зашли в ресторан.
– Если только чашечку кофе. Только давай сядем вон в тот угол… При данных обстоятельствах будет лучше, если нас вместе не увидят.
