Рядом сидел третий мужчина, без руки, но почти такой же спокойный, как старец; грусть изгнания придавала его лицу поэтичное выражение… он был красивый, но остывший… Вы узнаете в нём дух Юлиуша.
Помимо них, весёлый ксендз маленького роста, сан которого под одеждой уже можно было угадать, почти весело улыбался, брал понюшки зелёного табаку из берёзовой табакерки и то и дело вращал её в руке. Шестнадцатилетний парень рядом с ним курил какой-то дрянной табак из омерзительный трубочки, занятый этой забавой больше, может, чем своим несчастьем.
Остальные приговорённые, меньше отличающиеся друг от друга, лежали вповалку на земле, лица некоторых были почти трупно-бледные и трупно-неживые… только замёрзшие и высохшие слёзы вырыли на них две красные борозды, которые остались, как ложе потока, хоть источник, который его оживлял, умер.
Чуть дальше один юноша воспользовался минутой, достал рваную книжку – трагедию Словацкого – и читал.
После минуты молчания первый ксендз с табакеркой прервал тишину, с улыбкой подавая соседу, курившему трубку, берёзовую коробочку.
– На, дорогой Генричек, возьми хоть раз понюшку, всё-таки она меньше смердит, чем твоё курево, а всё равно развлечение в том же роде, касающееся обоняния. Я даже желаю тебе избавиться от этой привычки, ведущей к курению картофельных листьев за добрую монету, обрезков старого сукна и разных разностей, продаваемых под видом табака. Заметь только, что по причине твоей трубки для всей нашей компании закрываются двери всех староверов.
– А у вас табак лучше? – ответил молодой человек. – Это такая же мерзкая и безжалостная привычка, как и моя. Я курю картофельные листья, ты используешь пепел и битое стекло, шило на мыло. Какое тебе дело, что моё курево смердит?
– И в рифму! Поглядите на него! – сказал ксендз, искренне смеясь.
– Да, в рифму… но ты безжалостен, благодетель… всё-таки этот дым какая-то отрада в беде… дымится под носом и за ним света не видать. А при этом есть ещё та выгода, что это отнимает аппетит, которого нельзя удовлетворить.
– Неженка! Ха! Тебе хочется тёплых паштетиков из кошачьего мяса! Ха! А заплесневелого хлеба с отрубями не хочешь?
– Если бы свежий, ароматный хлебушек с отрубями… и маслице на него…
– О! О! И маслице уже, и сардельки, может! О! О! А зачем маслице? – спросил ксендз. – А зачем деликатес?
И бедолаги начали смеяться… в их глазах стояли слёзы и Варшава, и прошлая жизнь, и счастливые дни.
– Я бы уж отказался от масла, – сказал студент, – если бы мне хоть сапоги так ужасно не обижали ноги… Неизвестно, на что мне Господь Бог дал такую маленькую ногу, а русские сапожники думают, что делают обувь для верблюда. Нога в сапоге ходит и летает с каждым движением и до крови мне её раздирают стены этой подвижной тюрьмы.
– Видишь, – прервал его ксендз, – вот что значит быть шляхтичем; если бы ты был простым плебеем, как я, у тебя не было бы таких маленьких ножек и тебе было бы так же удобно в большом русском сапоге, как мне, простому холопу.
– Ты знаешь, – ответил один голос, – что народное правительство упразднило шляхту.
– Если бы и маленькие шляхетские ноги одним взмахом оно также переделало каким-нибудь декретом! – рассмеялся князь.
– Вы только поглядите, – прервал студент, – а этот литератор читает!
– Так же как ты, голубчик, куришь трубку…
– Нет! Я самостоятельный, господа, я наполняю себя дымом, когда он должен наполнять себя духом… – воскликнул студент.
– А наши ангелы-хранители тем временем наполняют себя водкой! – сказал ксендз.
Затем подошёл к ним старец, спокойный и с лучезарным лицом.
– Почему вы не сядете? – спросил ксендз. – Хорошо хоть мгновение отдохнуть; сейчас нас, наверное, снова погонят; пусть бы ноги немного согнулись.
– Я не очень устал, – отвечал старик, – я постепенно приготовился к походу; мне теперь кажется, что, когда мы остановимся на месте, я уже буду скучать по этому путешествию вечного скитальца. Привычка – вторая натура, тело ко всему привыкает, ум тоже всем должен уметь пользоваться.
– Вы совершенно правы, – прибавил сидевший на траве юноша без руки, – одно из первых предписаний практики жизни – умело подстроиться ко всякому ярму какое на нас надевает необходимость; но есть границы этого человеческого послушания, тело должно подстроиться, дух – оставаться стойким.
– Как для минутной передышки при Красном Кабачке, – ответил старик, – возможно, мы начали слишком важный и обширный предмет, давайте спустимся немного в реальность. Как тебе, Юлиуш?
– Сносно, – отвечал калека, – а вам, дорогой Еремей?
– Мне почти отлично; это изгнание, пешее путешествие меня, действительно, омолодило.
– Почему я не могу сказать это о себе? – нетерпеливо отозвался юноша.