Кто бы заглянул вечером этого дня в квартиру на улице Ж… и увидел в ней шесть молодых офицеров с разным оружием у самовара и с сигарами, подумал бы, наверное, что совещаются по поводу угнетения Польши. Даже чистый русский язык, на котором вёлся разговор, казалось, убеждает, что и думают они, должно быть, по-русски. Но это суждение было бы большой ошибкой, потому что эти закованные на вид русские совещались как раз о средствах, какими можно было вырвать Польшу из неволи. Это совещание честных, но пылких воспитанников русских учебных заведений очень отличалось от совещания нашей собственной, воспитанной в стране молодёжи.
В обоих намерения были самыми благими, готовность к жертвам – безмерная, все охотно хотели рискнуть жизнью за родину и свободу, но польская молодёжь, подкреплённая воздухом страны, как тот святой Кубус, хотела идти медленной дорогой мученичеств и жертв, когда воспитанники Петербурга и Москвы постоянно советовали самые жестокие средства. Ничто не делает таких безумных революционеров, как деспотизм. Мы видим это на всех народах, которые долго поднимали ярмо.
Две тысячи лет преследований, несправедливости, угнетения учинили из израильтян один великий живой заговор, который никогда не вылился в революцию, но победил, потому что сделал их панами Европы. Итальянцы испокон веков готовили постоянную революцию, пока не добились свободы, не разбираясь в средствах для получения её. Угнетение несчастной Польши также сделало из неё революционеров и заговорщиков от колыбели до могилы. Но так же как существуют различные формы неволи, в которую заковали несчастную Польшу, такие же разнообразные характеры принимает этот вечный заговор, к коему принадлежим мы все. В Пруссии при вроде бы конституционном правительстве, которое в постоянной борьбе с собственной конституцией, поляки должны были ограничиться законной оппозицией. В Австрии, где законы постоянно перестраиваются, но никогда не исполняются, есть только фикцией для взимания налогов, польская работа принимает самые разнообразные формы, одевается лояльностью, стараясь понравиться правительству, а вдруг оно соблазниться заплатить венский долг хотя бы потому, что мы католики, а оно апостольское.
Иные, минуя высшие сферы, ищут союзников в братьях-славянах, в сочувствующей Венгрии, с которыми мы породнились через тысячи купленных и выпитых бочек их вина. Наконец, есть и такие, которые ходят в мундирах и австрийских крестах для того только, чтобы прикрыть польские сердца Валенродов. Австрийский деспотизм характеризуется тем, что сгибает и убивает дух, русский – раздражает и пробуждает, он нетерпелив и запальчив, яростно бросается, но, имея много дел, о многих вещах забывает.
Австрийский деспотизм – медлительный, настойчивый, безжалостный и, как гидравлический пресс, когда что под него попадёт, выжмет сок до последней капельки. Русский – варварский, но не такой учёный, не такой расчётливый, не такой мудрый, как австрийский. Кажется, что над кодексом австрийского угнетателя работали не только Макиавелли и Маттернихи, но великие психологи и учёные философы. Они отлично рассчитали, что быстрее всего может как лимон выжать человека, что может его испортить, сломать, высушить. Когда из Сибири и Нерчинских шахт, когда из арестантских рот и русских поселений возвращаются ещё мужи великие духом, закалённые недолей, подкреплённые тем, что выстрадали, из австрийских кандалов чаще всего выходят высохшие мумии с закрытыми устами и такие измученные, сломленные, как Сильвио Пеллико.
Природа русского деспотизма совсем отлична от других. Он не имеет ни таких постоянных форм, как прусский, ни таких неумолимых педантичных законов, как австрийский. Тут не обращаются к императору, когда заключённый просит парик или когда ему нужно ампутировать сломанную ногу; любой солдат бьёт и убивает узника, но также любое должностное лицо, который имеет сердце, может вполне облегчить его судьбу. Русский дерёт, рвёт, злится, но в этом гигантском государстве столько дел, что об одном осуждённом быстро забывают, а честные люди есть везде, в Сибири, может, их больше, чем где бы то ни было.
Одним своим насилием этот деспотизм чрезмерно отягощает, но действует часто как холодный душ, который оживляет человека. Если бы под ним пришлось стоять двадцать четыре часа, никто бы не выдержал, но десять минут могут даже иногда восстановить здоровье. Его судорожные действия пораждают также судороги в людях, которые больше и дольше имели с ним дело. Нет более революционной молодёжи, чем та, которую душили русские учебные заведения. Под этим ярмом человек или умирает, или впадает в безумие, которое могло бы ужаснуть горцев первой французской революции.
Поэтому легко можно прогнозировать,
На лицах молодых людей, внешне мягких, сверкала энергия тем более, что её долго должны были скрывать, прежде чем её стало возможным в близкой вечерней беседе вылить на поверхность.