Весна была прекрасна, распускались листья, а в помолодевших лесах слышались военные песни. Россия словно остолбенела, не знала, что предпринять, и давала разрастаться незначительным сперва горсткам, которые всё, что было наиболее живого в стране, стягивали к себе. Появлялись неизвестные и храбрые командиры отрядов, как если бы земля их выдала вместе с весенней травой из своего лона. Одним из таких был полковник Свобода, показавшийся вдруг с небольшим отрядом в околицах Варшавы, в то время, когда уже из-за границы приходило оружие. Никто не знал Свободу, не ведали, откуда он прибыл, но по людям, которых привёл, по их вооружению, опыту, отбору и движениям было видно непревзойдённого солдата.
Отличный партизан, полковник понял задачу такого рода войны, которая зависит от того, чтобы беспокоить неприятеля, нападать, вырывать, а не принимать наступательного боя и никогда не давать себя поймать. Как уж умел он выскользнуть, хотя казался окружённым, появлялся в нескольких милях от места, в котором его искали, отлично был осведомлён о всех движениях врага и с небольшой армией в несколько сот человек совершал настоящие чудеса. Вскоре его имя очень приобрело огласку, а людей наплывало к нему больше, чем мог принять, потому что не хотел обременять себя слишком большим отрядом, дабы легче было передвигаться.
Однажды утром отряд Свободы отдыхал на маленькой поляне посреди леса, часть его вышла на рекогносцировку к соседней деревне, а так как в этой стороне слышали несколько выстрелов, беспокойно ожидали возвращения людей или известия о них. Свобода был убеждён, что в эти минуты ему ничего такого серьёзного угрожать не могло, потому что по соседству значительных русских сил не было. Он знал только о транспорте военного снаряжения, который должен был идти по тракту, и ждал, чтобы на него напасть.
Польский лагерь отнюдь не был изысканным; несколько шалашей из веток, несколько больших костров около старой пустой будки лесного сторожа, представляли всё. Но веселье, царившее среди солдат, возмещало то, что им недоставало.
В будке лесничего был поставлен самоварчик, а на пне вместо стульев сидел полковник, который носил на своей серой куртке бело-малиновую повязку, отличающую его. Был это человек ещё молодой, блондин, с большими голубыми глазами, с коротко подстриженой бородой и довольно длинными волосами, закинутыми на плечи. Его лицо было спокойным, но лоб – изборождён мыслями.
Напротив него, на другом пне довольно неудобно присел мужчина очень высокого роста, чрезмерно худой и костлявый, с примечательными чертами, бледным лицом, господствующим выражением которого была какая-то невыразимая насмешка. Если бы не оно, человек этот отлично бы напоминал славного возлюбленного Дулсинеи, бессмертного рыцаря из Манчи. В лагере этого господина звали Боцианом (аистом), несомненно, по причине длинных тонких ног, вытянутой шеи и огромного свисающего носа. У Боциана была куртка, подбитая барашком, хотя уже было тепло, охотничьи сапоги и одежда, торба и сумка для пуль, на голове – соломенная заострённая шляпа с павлиньим пером, которая делала его ещё более оригинальным.
Боциан был в лагере неоценим, потому что поддерживал в нём весёлость и добрый дух, которые его никогда не покидали. Кроме него, на пеньке сидел священник отряда, отец Сальвиан Бернадин, а в уголке на щепках – пятнадцатилетний мальчик, румяный, как яблочко, и так похожий на девочку, что можно было подумать, что это была вторая панна Пустовойтовна. Между тем на самом деле был это ученик пятого класса, который сбежал от родителей из Варшавы. Отец его был высоким чиновником, некогда большим любимцем Муханова; сын, которого мучило родительское преступление, шёл отплатить за него кровью.
Полковник был задумчив, Бернадин – погружён в молитву, маленький Ёзек спал; только Боциан, не думая, слушают ли его, разглагольствовал, дурачился, шутил.
– Отец Сальвиан, – говорил он, – не стоит беспрестанно надоедать Господу Богу, как это делаете вы. Признаюсь вам, что если бы я был Господом Богом, что у меня, наверное, не получится, вы бы мне уже страшно наскучили. Я бы и без вашей милости знал, что делать. Мы могли бы побеседовать, с Ёзком не могу говорить, потому что он неприлично дремлет, полковник невежливо задумчив, а мой рот, как катушка, по делу или нет, постоянно прясть должен.
– А если бы я был Господом Богом, – отвечал ксендз Сальвиан, – тогда бы за такую болтовню вас не миновала бы первая русская пуля, только направил бы её куда-нибудь в мясо, потому что мне вас как-то жаль.
– Тогда бы вы сотворили искусство, когда у меня только кожа да кости!
– Но что вы скажете на то, – прервал полковник, – что наши не возвращаются?
– Трудно угадать, – сказал ксендз Сальван, – признаюсь, что я боюсь за них.
– А я нет, – сказал Боциан, – ребята крепкие, в усадьбу на ужин не заедут, а я только этого одного и боюсь. Из этих усадеб всегда беда вырастает; уставшие люди вбегут на гостеприимный приём, на добрую еду, на вкусную водку, на сладкие глазки и будь здоров! Много раз нас русские за завтраком схватали.