– Что это было? Сон? Мечта? Где те русские? Что с ними стало? – воскликнула она, пробуждённая.
– Не беспокойся, – отвечал Наумов, – Господь Бог учинил чудо; но кто однажды так спасся, как я, во второй раз в подобном случае так не должен подставлять себя. Они не искали меня, а обыскивали все дома ради набора в армию, который начался. Я пал бы жертвой, если бы не то, что офицер является моим добрым приятелем, и если бы не то, что комиссар задержался в гостиной.
В самом деле, по какой-то случайности барон Книпхузен был назначен в помощь комиссару в эту часть города. К величайшему удивлению он обнаружил в шкафе Наумова, но имел столько самообладания, что не крикнул, и, пожав ему только с улыбкой руку, вернулся в гостиную. Однако долго ещё вся семья дрожала, размышляя над неслыханным счастьем, которое спасло Наумова. Для него и этот набор и случай были как бы знаком, что должен был вместе с другими выйти в поле. Он не хотел дольше оставаться в городе и дать себя схватить где-нибудь в углу.
Молодёжь, убегяющая от набора, уже начинала выходить из Варшавы; она требовала командиров, а Наумов, как офицер, был назначен уже к первому формирующемуся отряду. Этот вечер ускорил уход, он решил следующей ночью выехать. А когда Магда опомнилась, он тихонько шепнул:
– Вместо того чтобы попрощаться завтра, нам нужно попрощаться уже сегодня, не могу дольше оставаться в Варшаве; может, не смогу уже прийти к вам, а поэтому, дорогая сестра, будь здорова!
– Подожди, – отвечала мужественная девушка, к которой уже вернулась вся отвага и хладнокровие, – завтра будет, как захочешь, но сегодняшней ночью невозможно выйти, потому что тебя на улице сцапают. Кто же знает, свидемся ли мы ещё в жизни? Посидим и поговорим эту последнюю ночь спокойно, раз ты так счастливо спасён; сегодня не отпустим тебя. Ведь, правда, мама?
Мать, которая шептала какую-то молитву, ещё от страха прийти в себя не в состоянии, только кивнула головой, а Ления подтвердила слова сестры, сообщив, что на улице было полно солдат. Заново зажгли лампу, обе сестры закрутились возле второго чая, и все сели вокруг круглого стола.
В жизни этих двоих людей эта январская ночь среди тихой беседы стала памятной; с улицы до них долетали странные крики, страшные стоны взятых силой на военную службу и семей, которые рыданием и плачем провожали несчастных приговорённых. Каждый такой отголосок среди молчания ночи пронимал дрожью, потому что за ним чувствовалось несчастье, выражением которого он был.
Воображение дополняло этот сдавленный отголосок боли ужасным изображением отчаявшейся семьи. Из уважения к святости этого страдания с каждым разом все умолкали, слушая его как молитву, которая должна была принести Вожье возмездие. В таких впечатлениях, грустно и торжественно протекла эта ночь, подобная бдению над ложем умирающего.
– Не задерживаю тебя, Станислав, – произнесла, заметив белеющий в окнах день, Магдуся. – Иди на защиту этой бедной страны, детей которой отнимают от матерей, мужей – от жён, которой даже стонать не разрешено, когда скорбит, и нужно целовать руку, которая его бьёт. Не была бы я полькой, если бы смела отговаривать тебя от самопожертвования.
Когда она это говорила, они были одни, Ления с матерью вышли в другую комнату.
– Иди, – говорила девушка, – у меня есть какая-то надежда, что мы ещё увидимся; бой безоружных против вооружённых, слабейших против сильнейших будет труден, но вас оживляет дух, искры которого нет с той стороны. Я надедеюсь на победу или, по крайней мере, на великую геройскую смерть. Но нет, – прибавила она, – нет, ты должен и обязан вернуться, потому что, – шепнула она, и две слезы упали с её очей, – ты несёшь с собой и мою душу, и мою жизнь; помни, я бы уже без тебя жить не смогла.
Наумов схватил её руку и целовал в молчании.
– Почему же? Сестрой моей?
– Чтобы – отвечала ему Магдуся, – мы, как брат и сестра, любили друг друга, чтобы наша любовь была чиста и свята.
– А когда-нибудь, – прервал Станислав, – когда придёт день триумфа, окончится борьба и работа, ведь ты заменишь имя сестры на другое?
Магда молчала, опустила глаза и, ничего не говоря друг другу, они обменялись двумя скромными колечками, а тихий братский поцелуй был обручением и прощанием.
Это было в те первые дни весны, которая в 1863 году так рано началась. Всё, даже само время года, казалось, благоприятствует восстанию, по первым дням которого можно было судить, что преобладающие русские силы его тут же рассеют. Была это весна надежд, как бы для поднятия духа, который и так был силён в народе. Европа, казалось, сочувствием приветствует эту войну за независимость и обещает, что поддержит её всей силой мнения и благородного признания народов, даже прогнившая Австрия ни только не казалась нам враждебной, но смотрела сквозь щели и почти аплодировала этой войне против своего врага, России. Отовсюду веяло надеждой и никто не мог предвидеть, что, благодаря стараниям трёх союзников-врагов, менее чем через год всех охватит сомнение, что, согласно пророчеству Наполеона, и Европа станет казачьей.