– Вот это точно, – сказал ксендз, – эти глазки, дьявол из них смотрит!
– Отец, этого в теологии нет; если бы из всех прекрасных глаз смотрели дьяволы, в аду бы их не было, а там также у них достаточно работы имеют и отсутствовать не могут.
– Цыц! Цыц! – отозвался, вскакивая, Ёзек. – Земля стучит! Или наши едут, или русские.
Все вскочили и тихо было в хижине, а полковник выбежал на порог. Узкой тропинкой через лесную гущу возвращались с разведки отправленные всадники. Один ехал впереди с рукой на перевязи, другой за ним, с головой, обвязанной белым платком, он вёл за собой коня, на котором сидел русский офицер, без палаша, связанный, и весь забрызганный кровью.
– Ого! – воскликнул Боциан. – Наши сцапали птичку!
– Ей-Богу, хваты! – сказал отец Сальвиан. – Ведь это офицер!
– А где Друсиарс? – спросил полковник первого, который ехал с рукой на перевязи.
Раненый понурым голосом отвечал:
– Вечный покой Друсиарсу, пал и больше не встанет.
И здоровой рукой он поднял вверх шапку, восклицая:
– Да здравствует Польша!
Полковник хотел что-то говорить, но, присмотревшись к пленнику, сидевшему на коне, изумился и вскрикнул. Он узнал в нём барона Книпхузена и как молния пробежала через его ум эта история со шкафом, когда барон его спас от смерти.
С начала восстания барон, как многие другие российские офицеры, хотя принадлежали к заговору, хотя вроде бы хотели работать для Польши, почувствовали себя бессильными и так же хорошо, как другие, пошли воевать за Матушку Россию. Немного было примеров, чтобы кто-нибудь из них, даже тот, кто наиболее горячо отзывался, твёрдо поддержали делом свои слова. Нет ничего более заурядного, чем либерал и революционер в России, но они есть всегда как те кони, выскочившие из шеренг, которые даже с пастбищ бегут на своё места, когда услышат трубу. Русский за чаем в близком кружке пускается в словах невероятно далеко, но вызванный, чтобы поддержать их делом, отступает и молча идёт прежней дорогой. Царь Николай доказал чрезвычайное знание своего народа, когда, выйдя к мятежному народу, крикнул ему:
– На колени!
Да, на русского достаточно крикнуть во имя послушания, к которому привыкли, чтобы запугать самых ревностных революционеров. Книпхузен, кроме этого привычного солдатского послушания, был ещё, как мы видели, неверующим. Поначалу он так развлекался революцией, словно играл в бильярд, но ему это в конце концов наскучило, и когда полк потянулся в поле, пошёл с ним, ища свежих впечатлений в борьбе с восстанием.
– Барон! – воскликнул полковник.
– Моё почтение, Святослав, Александрович, – ответил сидящий на коне, – вижу, мы с вами всегда должны встречаться! Прикажите, чтобы развязали мне эти верёвки, потому что меня так отвратительно скрутили, что я двинуться не могу.
Все вокруг молчали, видя, что полковник был знаком с пленником, которого привели.
Боциан, который не знал прошлого Свободы, усмехнулся с издевкой. Ксендз стоял изумлённый, а тем временем командир разведки с рукой на перевязи сдавал рапорт о своей экспедиции.
– Мы пошли, полковник, как известно, выяснить, не бродят ли где русские. Когда мы подходили к деревне, бежит босой пастушок и кричит нам: «Эй, паны повстанцы, не ходите в деревню, потому что туда только что русские пришли».
Я спросил его: «Много их там?» А он: «Будет там с десяток с офицером, а, может, и пятнадцать». Я подумал, что даже если их и пятнадцать, аккуратно взяв, можно с ними справиться». Я спрашиваю парня: «А где?» Узнаю, что они расположились в корчме, и офицер, который их привёл, лёг спать в комнате на сене. Думаю: «Хорошо».
Мы подкрадываемся к деревне, ведя коней в руках, заборы и аллеи по дороге немного нас заслоняли, шли мы также сухими канавами, чтобы нас меньше было видно. Подхожу к корчме, негодяи там, оружие в козлах, а они там едят кашу из котелков. Думаю: «Хорошо». Мы потихоньку окружили их с трёх сторон, потом как крикнем, как вбежим, как начнём их мутузить, не дав им добраться до карабинов. Они убежали, ругаясь, несколько вытянули ноги, а остальные, что вбежали в корчму, забаррикодировались и давай защищаться. Этот офицер, которому нечего было сказать бился мужественно, как простой солдат, но когда мы подпалили корчму, всё это сдалось и вот я невольника привёл.
– Могу подтвердить рапорт, – сказал Книпхузн, усмехаясь. – Но что теперь думаете со мной делать?
Наумов молчал, Боциан крутил длинный ус.
– Пане полковник, – сказал он, – если бы это была войны людей с людьми, мы бы это как-нибудь по-людски решили, но мы должны помнить, что они вешают наших офицеров, добивают солдат, что не прощают раненых. По моему мнению этому господину положена верёвка.
Книпхузен, хотя это слышал, остался равнодушен; ему развязали руки и он, вытерев кровь и пот с лица, с хладнокровием закурил сигару…
– Слушай, – сказал он Наумову, – что должно быть, то будет; ежели у тебя есть водка, прикажи мне дать рюмочку.
Боциан, в котором это равнодушие к смерти пробудило некое уважение, подал ему свою фляжку. Барон отхлебнул, вытер губы и, отдавая её ему, приложил руку к шапке.