– А что там о нас история напишет? – спросил барон.
– И история, и историки пусть себе пишут что захотят, лишь бы мы победили и имели деньги и силу; они смогут сделать нас героями! У нашего царя достаточно золота, чтобы купить себе таких, которые поймут, покажут, что мы совершили великое дело.
И он дико рассмеялся.
Он невольно угадал, что вскоре вся русская журналистика должна была сделать.
После отъезда Наумова из Варшавы Магда и Ления, видя, что преследования увеличиваются, а мать болеет и нуждается в отдыхе, решили поехать к одному из братьев, который с недавнего времени жил в деревне. Перешла ему от жены маленькая собственность в Плоцком. Женщинам казалось, что, чем дальше от очага, тем меньше будут переносить притеснение русских.
Возможно, у них на уме было и то, что в случае каких-нибудь событий в государстве, они будут более полезными в провинции. Наконец, может, Магда, не признаваясь в этом, питала какую-то надежду, что там скорей увидит Наумова. Таким образом, они выехали из Варшавы, прощаясь с ней не без тоски, потому что были привыкшими к этой городской жизни, и никогда другой не знали. Самым дальним пунктом их деревенских экспедиций бывали Беляны, Мокотов, Биланов, а редко когда Озёрна и Милосна. В этой деревенской жизни, такой отличной от городской, всё для них было полно удивления и тайн; их восхищала природа, известная им больше по книжкам, чем из реальности, удивлял крестьянин, которого до сих пор видели только на рынке и в романах Грегоровича. Настоящие леса, широкие поля, немытые пейзажи, невозделанные, казались им гигантскими и дикими, а когда пришлось познакомиться с одной стороны с обилием деревенской жизни, с другой – её простотой, должны были пройти послушничество, которое для весёлых девушек было постоянной забавой.
Деревенька пани Феликсовой Быльской была маленькой, но одной из наиболее счастливо расположенных в околице. На неплохой песчаной почве, близ судоходной реки, с прекрасным лесом и старинной шляхетской усадебкой, окружённой липами, вид из которой достигал далеко на зелёные луга, поля и леса. Поблизости не было местечка, но деревенек и поселений полно. Усадьба царила над околицами, а поскольку она некогда, должно быть, была очагом больших владений, принадлежал к ней приходской костёлик и дом священника, стояли они в другом конце деревни, живописно окружённые елями и берёзами.
Пан Феликс Быльский, также новичок в деревенской жизни, как и его родня; чуть раньше осевший в деревне, он с невероятной горячностью брался за хозяйство, с которого обещал себе золотые горы. Его жена, маленькая энергичная женщина, неустанно смеющаяся, словно постоянно хотела показывать белые зубки, крутилась вместе с ним около дома, а большая её работа больше походила на развлечение, чем на фермерский труд.
Ления и Магда вбежали туда как раз в минуты, когда повсюду разрасталось восстание. Леса, тогда ещё роящиеся людом и тем самым полные больших надежд, придавали той весне двойное очарование возрождающейся жизни. От села к селу бегали брички, конные посланцы и сновали таинственные личности, искусно выбранные, так, чтобы русский ни одной плохой мысли в них не разглядел.
Деревенька пани Феликсовой лежала вдалеке от больших трактов и редко могла видеть русских, что делало её удобной для совещаний членов народной организации и формирования вооружённых сил. Феликс был таким же горячим патриотом, как покойный Куба, но имел иные понятия о средствах, какие надлежало использовать против неприятеля. Сам он готовился сесть на коня, а молодая жена и мать не могли его задержать никакими представлениями, что иначе он может быть гораздо более полезен делу.
Легко догадаться, что при таком настроении Феликса и удобном положении деревни, усадьба постоянно была полна и соседей, и далёких гостей, и множества послов, мчащихся на все стороны. Девушки целый день делали повязки и бинты, шили хоруговки, а пани готовила запасы для многочисленных гостей, которые могли прийти.
Кроме этой толпы крутящихся неустанно людей, ежедневным посетителем был ещё приходской священник, старичок странно выглядящий в деревенском приходе. Он был не создан на клирика нашего времени и на скромного приходского священника маленькой деревеньки. Может, именно потому, что боялись его в другом месте, забросили его в этот отдалённый уголок. Был это человек суровых обычаев, апостол духа Евангелия, но слишком мало привязывающийся к её букве и к внутренним обрядам, которые обычно больше уважаемы, чем сами евангелические истины.