Вид этого отчаяния был, должно быть, очень приятен Никитину, потому что он стоял с сигарой во рту и руками в карманах, разглядывая несчастных женщин, мучившихся от отчаяния. Выпив несколько рюмок водки, был он в наилучшем настроении и, казалось, насыщается каким-то странным чувством мести. Насмотревшись на женщин, он приказал открыть себе дверь комнатки, в которой на полу лежал среди других, сильней связанный, Наумов. Он вступил на порог с торжествующей миной.
– Ну что, брат? – воскликнул он по-русски. – Ты был так глуп, что выпустил меня из рук, когда мог повесить; будь уверен, что я этого не сделаю и могу тебе поручиться, что господин генерал также тебя не выпустит. Нужно было убить Никитина, тогда бы никто так ловко не подкрался сюда и не схватил тебя, как птичку в гнезде. Помнишь, в полку ты всегда меня глупцом преследовал, а хорошо тебе твой разум пригодился? У меня будет крест, а ты пойдёшь на виселицу – вот разум.
Наумов во время этого подлого издевательства молчал, презрительно на него поглядывая.
– Слушай, – сказал он, – то, что со мной будет, это уже давно мне суждено; просить о жизни не буду, но не делайте вреда этим людям, в дом которых я случайно попал.
– О! Да! Случайно! – ответил Никитин, смеясь. – Будто бы мне неизвестно, что ты имел тут любовницу. А почему тебе честные люди не дали знать о повстанце? Разве ты не знаешь, что там, где такого человека, как ты, сцапают, разрешено спалить и ограбить дом, а людей обезглавить?
– Всё вам разрешено, – сказал Наумов резче, – но всё ли годится? Или ты не имеешь сердца, человече? У тебя не было матери, сестры, брата?
– Эх! Что ты там мне плести будешь! Молчать! Я сделаю, что знаю и что хочу!
В короткую минуту молчания из-за стены послышался женский плач, Никитин повернул голову и слушал.
– Красивая у тебя была любовница, – сказал он, – но вчера, ты, пожалуй, её последний раз поцеловал…
Какое-то мгновение он стоял, никто ему не отвечал, потом засмеялся сам себе и вышел за дверь. Тут он снова задержался, эти три красивые женщины в слезах, которые были в его власти, казалось, его манили; он смотрел, улыбался глазами, выбирал жертву.
Какие-то непонятные слова путались у него на губах. В противоположных дверях комнаты стоял большой фаворит Никитина, сержант Молокосый.
Никитин, который со всеми офицерами был в довольно плохих отношениях, выбрал себе этого приятеля и доносчика, достойного себе.
Льстец Молокосый – парень ловкий, но испорченный, служил Никитину, обходился с ним доверительно и был даже ужасом для солдат, среди которых играл роль шпиона. Его также обычно ненавидели.
Дивно циничная сцена началась между этими двумя людьми, разглядывающими женщин, как турки на рынке невольников.
– Слушай, Молокосый, – начал Никитин, – а которую ты бы себе выбрал?
На этот вопрос сержант начал вертеть головой, чмокать устами и прищуривать глаза.
– Эх! Капитан, – сказал он, – они-то все, вроде, кажутся ничего; какие накрашенные личики, но не то, что у нас! Какие-то болезненные, мелкие, что похожи больше на ребёнка, чем на женщин.
– Ну, которую бы ты выбрал? – повторил Никитин.
Товарищ глубоко задумался.
– Эх! Капитан, – сказал он, – для меня лишь бы какая; а вы какую бы выбрали?
– Вот уж не знаю, – сказал Никитин, – когда все так плачут, что у них и глаз не видно.
Сказав это, офицер приблизился к Магде и хотел поднять её голову, видно, чтобы лучше присмотреться, но она его резко оттолкнула, а он, будучи не очень трезвым, закачался и даже придержался о стену.
– Гм! – воскликнул он со злостью. – Предпочитаешь мне Наумова, голубка, а если бы я хотел, мог бы хоть своим солдатам тебя отдать!!
Он заскрежетал зубами и что-то понуро заворчал.
– А знаете ли вы, – сказал он через минуту, – что жизнь вашего брата и вашего любовника, и вашей матери, и ваша в моих руках?
Ни эти слова, ни дикий смех солдата, который им вторил, Магда не слышала, так как снова потеряла сознание. У самой хладнокровной из всех, Лени, которая всегда отличалась энергией характера, какая-то мысль, как молния, пролетела по голове. Она вздрогнула, задрожала, но как тронутая пружиной, встала с пола.
Она уставила на Никитина большие чёрные глаза, долго смотрела на него и улыбнулась.
Эта улыбка была такой великой жертвой в эти минуты, что была дороже самых горячих слёз. Девушка понимала, что, жертвуя собой, может всех, может хотя бы одну жертву спасти. С тем героизмом, на который способны только такие храбрые женщины, как Юдифь, Ления решила охмурить Никитина, опьянить его вдвойне и, продлевая его пребывание в Русове, искать средства для спасения семьи. Она дрожала сама, с непонятной смелостью приступая к этому трудному делу выкупа, мысль о котором обливала её лицо красным, как кровь, румянцем.
Никитин за весь ответ на эту улыбку, которая его испугала и удивила, сначала чуть отступил, потом начал недоверчиво её разглядывать.