Ксендзу Зембе было уже около шестидесяти лет, но держался просто, был здоровый, крепкий и сильный. Голос имел мощный, взгляд ясный, лицо некрасивое, но серьёзное, деревенская жизнь и тяжкая работа выработали в нём силу, какой мало молодых может похвалиться. Он помнил довольно давние времена, потому что родился в начале того века, который начался полным упадком Польши. Как Иеремия, он также страдал над несчастьями родины, но приписывал их не столько злобе соседей и их хитрым заговорам, сколько собственной вине поляков, которые первые приняли нападки на целостность страны со странным безразличием.
– Наши грехи нас сгубили, – говорил ксендз Земба, – нас сегодня горсть, потому что только горсть хотела иметь всё для себя! Эгоизм погубил Польшу, а те, что её проели, пропили, прокричали, дадут за неё перед Господом Богом отчёт.
Новость о событиях в Варшаве глубоко тронула старичка, на большие похороны второго марта он полетел в столицу, вернулся заплаканный и оживился немного надеждой, но позже как-то хмуро начал на всё поглядывать. Был молчалив и задумчив, ничего хорошего не предсказывал. Обычная вечерняя прогулка вела его в усадьбу в Руссове, где молодой запал нового поколения пробуждал в нём немного весёлости. Жадно выпрашивал всякую новость из Варшавы, воздерживался от суждений и, ежели не хмурый, то молчаливый, медленно возращался домой. Требовали от него суждений о событиях и прогнозов на будущее. Те были обычно довольно чёрные, потом нападали на ксендза, а он только шептал потихоньку:
Самой весёлой болтушкой этой маленькой группы была пани Феликсова, ангелом грусти – Магдуся. Ления разделяла иногда весёлость жены брата, иногда – тайные слёзы сестры. Жизнь летела быстро, как обычно в те времена, когда одни за другими летят всё более свежие события, а решающего конца предвидеть нельзя. Чудесная весна восхищала всех, особенно девушек, которые до сих пор её видели только в Саксонском саду.
Отряд, которым командовал Наумов, был довольно далеко от Руссова, однако же Магда, о месте пребывания которой Наумов знал, получала от него письма и, хотя не признавалась себе, всегда думала, что он когда-нибудь должен приехать, чтобы её увидеть.
Между тем, ещё прежде чем в других сторонах появились растущие польские отряды, начали подтягиваться русские и несколько раз на короткое время посетили это уединённое место. Они не были ещё так разъярены, как поздней, и не имели повода для более сурового обхождения с мещанам околицы, однако же контакты с ними были очень неприятны. Все женщины обычно прятались, а эконом с паном Феликсом занимались приёмом.
Говорили друг другу мало, поглядывали с одинаковым недоверием, но не доходило до каких-либо конфликтов. Все средства угнетения страны только позже стали систематически использовать, дабы лишить страну всякой жизни.
Однажды утром, когда все собрались за ужином, Магду-си долго не было видно; наконец она прибежала из своей комнатки наверху такая сияющая, весёлая и светящаяся какой-то внутренней радостью, что сестра и мать были необычайно удивлены.
– Но что же случилось? – шептала пани Быльская Лени.
– По правде говоря, я не знаю, – ответила другая, – но догадываюсь, что ей сегодняшний посланец принёс письмо. В этом что-то есть.
Мать потихоньку спросила Магдусю, но та за весь ответ поцеловала ей руку и положила на губы палец. Весь день она была словно помолодевшей и по-детски весёлой. Жена брата не могла нарадоваться, к вечеру, однако, по лицу Магды начали пробегать тучки, её охватили какое-то беспокойство и тревога, почти силой она вытянула Лению на прогулку, пошли в сосновый лесок, через который проходила дорога немногим более посещаемая, а когда вернулась во двор, мать с крыльца заметила, что их сопровождает какой-то незнакомец.
Был это молодой мужчина, за которым шла скромная бричка одного из ближайших соседей. Её узнали по лошадям, но мужчины этого никто не разглядел. Оттого, что в то время приезжало много иностранцев, это никого не удивило; только мать находила немного необычным, что этот кто-то шёл, подав руку Магдуси, и, нагнувшись к ней, вёл очень живой разговор.
На середине двора пани Быльская крикнула, узнав Наумова, который бежал её приветствовать. Радость была невероятная, но её никто не показывал.
Россия уже в то время от выпущенных из плена офицеров знала, кем был полковник Свобода, и усердно старалась его схватить. Несколько счастливых стычек, а прежде всего весьма искусное командование отрядом, на который тщетно устраивали засады, пробуждали на него великую ярость. Его происхождение и прошлая служба в войске ещё больше увеличивали настойчивость господ генералов, которые за его голову назначили довольно высокую награду. Весь этот вечер и часть ночи провели в непрестанной беседе. Столько вещей должны были друг другу поведать, столькими чувствами и мыслями поделиться!