Кто из поляков, особенно сегодня, не знает старой саксонской столицы, постороенной на славянской земле, окружённой остатками почти славянского населения и представляющей отличнейший образец тихого немецкого города. Из всех столиц Германии эта, может, самая симпатичная для нас, потому что немецкий дух сотворил её в счастливую минуту из того, что имел в себе самого чистого и лучшего. Вена и Берлин выглядят при Дрездене двумя Вавилонами; германизм в них принял, может, физиогномику более отчётливую, но для нас отвратительную. В этих столицах больше жизни и движения, но в Дрездене больше тишины, порядка, спокойствия, экономии и работы. Жизнь там течёт свободней и честней: не больших преступлений, не чрезвычайных добродетелей, чистенькая проза жизни при очень поэтичной музыке Вобера. Не ожидайте и не требуйте жертв, но не бойтесь жестокости, дадут умереть с голода, никто всё же не убьёт… сдохнете незамеченные и неспрошенные, лишь бы не мешали общественному спокойствию… heilige Ruhe!
Это так же тихо, как в улье, в который пчёлы себе не спеша носят мёд. Тут много сохранилось с прошлых времён; об этом свидетельствуют и придворные кареты на стоячих ресорах, и жёлтые подстёгнутые фраки несущих паланкины, и множество живых памятников минувших эпох, которые в Вене и Берлине вызвали бы сердечный смех, а тут рождают почти уважение.
Чувствуя, как в этом гнезде мягко жить и удобно умирать, люди, которым нужен отдых и которые собираются в лучший мир, в большом количестве стекаются в Дрезден со всех концов земного шара. Целый квартал города, самый изысканный и самый свежий, населяют англичане, американцы, русские и наша богатая Полония.
Не настаиваю на разнице между Польшей и Полонией, однако она большая. В характере города такое спокойствие, что малейший шум, легчайший ропот кажется здесь, согласно местному выражению, ужасным скандалом.
Однако в этих тихих Дрезденах даже испорченность принимает формы более приличные, чем в другом месте. На самом деле она, может, больше есть каким-то равнодушием, чем моральной гнилью, страсть не принимает в ней ни малейшего участия.
Рядом с этой лёгкой тенью много ясных светил в образе саксонской столицы. Но зачем описывать то, что почти всем известно? Наши старые связи с Саксонией, немного польских воспоминаний, близость родины, дешёвая жизнь делают Дрезден излюбленным пристанищем для поляков. Почти с начала революции 1863 года Дрезден стал приютом эмиграции всякого характера, добровольной и принудительной.
Сначала туда текли только богатые семьи, только те, что прятались от выполнения обязанностей, от самопожертвования, не желая разделить судьбу братьев, позже на этот гостеприимный берег буря вынесла уцелевших и залила бледными лицами бедных и измученных улицы, не привыкшие к такому зрелищу.
Спокойных саксонцев, добрых от природы, но не привычных к излишнему состраданию к чужому несчастью, эти мрачные лица раздражают, эти ходячие призраки, которые напоминают им, что весь мир ещё не такой тихий и счастливый, как Саксония, что где-то есть бури, которые и туда могут долететь. Поэтому саксонцы испугались нашего несчастья, испугались также, как бы вид бедолаг не выгнал оттуда состоятельных, как бы эта беднота не нуждалась в заработке и хлебе… начали нас вежливо и невежливо выгонять… По этой причине Дрезден сегодня – только временная гостиница, в которой бедному более двадцати дней нельзя пробыть. Может, стон боли разбудил бы эту кладбищенскую тишину, которая необходима богатым сибаритам и умирающим паралитикам.
Работящий саксонский народ, среди которого почти невозможно заметить аристократии и разницы сословий, всю Божью неделю очень деловито суетится, зарабатывая на хлеб насущный и масло, но зато в воскресенье и праздничные дни должны развлекаться. В те дни, если погода послужит, все идут на Gross-garten, Wald-schloesschen, Plauen, Linkesche-Bad, во множество других садов, пивнушек и гостиниц, в которых обильным ручьём льётся музыка – и пиво.
Мы снова далеко отошли, поэтому возвращаемся к повествованию.
Весна 1864 года наступила поздно, была холодная и грустная, на этот раз природа подстроилась под события, победа севера, казалось, отзывается даже в замёрзшем воздухе. В Бельведере музыканты играли попеременно польские песни и русские мелодии, потому что саксонцы гостеприимны для иностранных толстосумов; множество людей прогуливалось, прогулка была не очень удобной, но считаталась очень приятной. Среди вереницы женщин, одетых в чёрное, кое-где проскальзывала цветущая модница, одетая в цвета радуги; среди бледных лиц блестели румяные лица тех, один вид которых является помехой бедности.
Однако в этот день особенное внимание привлекала одна пара, которая сидела за маленьким столиком у кондитерской. Там царила очень красивая, свежая блондинка, белая как молоко, с голубыми кокетливыми глазами, великолепной комплекции и аристократической фигуры. Её скромная одежда в Дрездене была почти поразительной, даже в Париже, в Булонском лесу, среди самого избранного полусвета она, может, привлекала бы взгляды.