Застывший барон, крикнув при виде этого явления, ускорил шаги и схватил за руку удивлённого бывшего товарища по оружию. Наталия также живо отступила, а на её лице, в её глазах отобразилось какое-то явное отвращение и страх. Когда муж здоровался, она стояла в стороне, отошла от железной балюстрады и с отчётливым намерением избежать знакомства с чёрной парой, стала рассматривать через бинокль паровой корабль «Саксония», который плыл по жёлто-коричневым водам Эльбы. Барон, заметив это настроение жены, сделал гримасу, оглянулся и, поймав взглядом генерала 3., румяного, хоть немолодого Адониса всех салонных и уличных красоток, который к ним поспешил, сказал:
– Дорогая Наталия, я поручаю тебе на попечение Петра Ивановича; позволишь мне на мгновение покинуть тебя и поговорить со старым товарищем? Пётр Иванович, – прибавил он, – будь любезен пройтись немного с моей женой.
– К вашим услугам, с огромным удовольствием! – подхватил старик, подавая руку прекрасной даме.
Наталия улыбнулась ему и живо пошла с ним к Бельведеру, начав разговор, прерываемый очень громким смехом. Барон остался, пожал руку Наумову, всматриваясь в его бледное лицо, а оттого, что калеке было тяжело стоять, он присел на каменную лавку.
– А! Значит, и вы тут! – воскликнул барон. – О, Боже мой, я давно не знаю, как у вас дела; рад, что вижу тебя живым, что вы оба спаслись. Я тоже сумел вылезти из этого кипятка, меня вежливо задела польская пуля (у вас были плохие винтовки) и я это использовал, чтобы устроить себе отпуск. Мне досадно смотреть на то, что делается с вашей бедной Польшей. Но это были вещи прогнозируемые… неизбежные! Увы! На что вы нарывались? Сила вызывала силу, как говорит Вейс в дебатах. Помнишь, дорогой Наумов, наши очень старые беседы. Видишь, что я был прав; я удивляюсь вашему героизму, но не меньше удивляюсь вашей нерассчётливости.
– Дорогой барон, – отвечал Наумов, – от тех бесед, о которых ты вспоминаешь, до сегодняшнего дня я многому научился, много чувствовал и страдал, опыт только укрепил во мне веру в дело Польши и свободы, которым поклялся. Я сегодня меньше за него в отчаянии, чем когда-либо; чем больше жертв, тем победа более неизбежна. Я рисковал жизнью за свои убеждения, спасением её я главным образом обязан тебе; я вышел из битвы калекой, изгнанником, бедняком, но из разрушенной Трои я вынес своих Богов… уверенность, что посвятил себя правде, что правда должна победить! Нас сокрушит звериная сила, сотрёт в порошёк народ… вырастут люди, потому что идея – бессмертна. Польша воскреснет.
– В то, что мир в конечном итоге не позволит себя связать горстке людей в мундирах, – сказал барон, – верю и я в это… но… я рассчитываю на битву и победу в течение ста лет. Деспотизм слеп, им кажется, что готовят триумф, когда работают на победу идеи совсем противоположной… но, несмотря на это, идея не привьётся ни легко, ни быстро. Люди также опрометчиво незрелые, слабые, метаются в судорогах, правительство – организованное и осторожное; много воды утечёт, прежде чем вы сумеете окрепнуть, а их ослабить и побороть. Что касается Польши, дорогой Наумов, это другое дело, она сражается за бессмертную идею, но сама смертна. Грустно, унизительно смотреть на то, когда разъярённый бык топчет слабую женщину, но…
– Что делается из духа и продолжается его силой, – прервал Наумов, – может быть растолчено, временно разбито, но не убито. Польша может не встать из могилы такой, какой некогда была; встанет новой, возрождённой, молодой, но победоносной. Я верю…
– Но сегодня, сегодня, какое страшное поражение! – воскликнул барон. – С каким бесстыдством её топчут и угнетают… какие постыдные программы пишет ошалевшая журналистика, до какой ярости доходит кислый, хуже, чем кислый, потому что горький и отравленный безнравственностью, русский патриотизм! Что ты на это скажешь?
– Я? Ничего! – сказал Наумов спокойно. – Терплю, молчу, усмехаюсь. Всё это больше служит польской идее, чем, как им кажется, ускоряет реакцию. Настоящей опасностью для нас была бы мягкость, яростная жестокость – стимул для выдержки.
– Из тебя вышел, как я погляжу, – сказал барон, – ужасный оптимист.
– Глубокая вера им делает, – добавила печальным голосом Магда, – мы верим, что будущее должно быть более светлым, не для нас, может, а для родины.
– Дождёмся ли мы его? – вздохнул барон.
– Не мы, только наши внуки… – отвечала женщина, – сто лет мы повторяем это в Польше и поколение подаёт поколению надежду. Мы будем, может, тем помостом трупов, по которому пройдёт правда.
– Что вы думаете делать? – спросил барон, меняя тему разговора.