Беспорядочный разговор на мгновение прервался, Живцов начал его заново.
– Моё мнение не перевешивает, как вижу, – сказал он, – вы поступите, как решит большинство, которое не будет на моей стороне, но я убеждение не сменю. Россия покрывает себя позором преследования, обливается кровью, становится отвратительной для цивилизованных народов, а таким образом жестокостью и притеснением ничего с поляками не сделаешь. Хорошо это было для черкесов, но здесь мы не на Кавказе; это наше несчастье, что в Вологде, в Тифлисе, Оренбурге и Варшаве хотим править одним способом.
Сказав это, он встал, и последовало молчание, прерываемое шёпотами. Живцов задумался, не удосуживаясь дольше убеждать соратников, а Артемьев через мгновение попрощался и вышел. Он явно был смущён тем, что напрасно выдал свою мысль.
С поникшей головой, кислый, пошёл он в Английский отель, в котором стоял. Русский слуга по шляпе и походке угадал плохое настроение своего господина, за которое пришлось бы расплачиваться, если бы, на его счастье, кто-то ожидающий Артемьева в его квартире не отвёл этих молний, принять которые Саша уже готовился.
На пороге двери, ведущей в комнату, стоял господин в вицмундире канцелярии, начисто выбритый, маленький, красный, чернявый, видимо, канцелярская крыса, с наполовину лисьим, наполовину добродушным выражением лица. Был это старый школьный товарищ Артемьева, который талантом и смекалкой достиг выдающегося положения в третьем разряде, когда Никифор Петрович занимал едва второстепенное и то выпрошенное место.
– А, это ты! – воскликнул, входя и не снимая шляпу, урядник. – Я с нетерпением ждал, чтобы с тобой увидеться и конфиденциально поговорить. Эй, Саша, сходи в город посмотреть на тех красивых полек, которые так тебе понравились, а нас оставь одних. Садись, Никифор Петрович… садись. Ну! Как поживаешь? Как тебе здесь? Говори! Мне всё интересно.
Никифор начал беседу со вздохов.
– Что? Ты не доволен? Пенсия хорошая! Город спокойный!
– А! Александр Александрович, я бы предпочёл сидеть в Москве, хоть за более маленькую зарплату… это не наш мир!
Артемьев иронично рассмеялся и прошептал:
– Да, но тут можно сделать много для нашего мира.
– Да ну! После ста лет владения мы ещё должны эту несчастную Польшу завоёвывать!
– Ты не понимаешь меня, – сказал Артемьев, – Польша для нас сегодня важна иначе. Видишь…
Тут он прервался и подумал. Потом вдруг спросил:
– Никифор Петрович, разве ты такой, каким был? Скажи правду. Так же, как раньше, ненавидишь нашу аристократию и дворян? Хочешь ли, чтобы святая Россия расцвела молодой жизнью?
– О, Боже мой! – складывая руки, сказал Никифор. – А как этого не хотеть! Я сын купца, ты сын попа, мы хорошо помним, как дворяне обходились с нашими отцами; если бы пришёл день справедливости, и… и…
– Он придёт, но его приход нужно ускорить умом, – воскликнул Артемьев, – это в наших руках, понимаешь? Если Польша успокоится, если ей дадут, чего она хочет, сблизятся с ней, помирятся… мы навеки пропали. Нужно не дать им договориться, доказать, что поляки были, есть и будут бунтовщиками, возмутить против них всю Россию, двинуться на них… Правительству в этом игра, отпустит нам поводья… а потом… их уже не схватить. Мы раздавим Польшу, но вместе и наших бояр… Сначала мы это сделаем в Польше с холопами, что после этого у нас нужно будет сделать… вон дворянство! Мы дадим силу народу, а этой силой перевернём всё, что будет нам препятствовать. Понимаешь?
Никифор, оглядываясь, только кивнул головой.
– Ведь здесь есть такие великие люди, что думают смягчить поляков; это нельзя разрешить, нет, не допустим этого. Только беспокойство в Польше может дать нам свободу. А чем нам навредит то, что мы одновременно справимся с двумя врагами? В наших интересах со всех сторон мутить, давить, душить и не дать навести тут порядок. Правительство, будучи с ними в хлопотах, отвернёт от нас глаза, мы тем временем потихоньку выхватим у него то, что получится… и приготовимся к освобождению. Нашим журналистам уже сегодня разрешено больше, чем было… им нужно мнение, чтобы заслониться им перед Европой… мы будем выступать за них. Между тем мы глаз не спустим с нашего дела. Уже достаточно этой неволи народа и нашей.
Артемьев говорил это горячо, прерывисто, прохаживаясь по комнате с папироской в руке. Никифор смиренно его слушал, как подобает мужу двора при государственном муже. Поскольку Алексадр Александрович уже удостоился этого высокого ранга; кто бы его теперь сравнил с тем, которого мы видели в замке мгновение назад, вряд ли смог бы его узнать; так изменился, разгорячился и оживился.