Вечером того дня, когда Артемьев был приглашён, на столике заранее горела лампа, а слуга получил приказ не впускать никого, за исключением господина, которого ему отлично описали. Мария ходила по салону в длинном чёрном платье, иногда машинально останавливалась перед зеркальцем, поправляла волосы, но её мысль, очевидно, летала где-то далеко в мире, за пределами всякого предположения.
Когда вошёл Артемьев, она поспешила с ним поздороваться, но голосом, который не выдал ни малейшего чувства.
– Это очень замечательно, что вы здесь, – сказал, кладя шляпу, урядник, – вы могли бы пригодиться в Париже, но и тут не будете сидеть даром… есть дела… Мария Агафоновна… ну? Как вам кажется? Что из этого всего будет? Революция или только такой гнёт, как до сих пор?
– О! Мне кажется, – живо отвечала женщина, – что революции не будет. С чем бы они её устраивали против таких сил? Нужно быть безумцем… и какие-то маленькие вспышки; если бы даже их вызвало отчаяние, в одно мгновение они будут подавлены.
– Что вы говорите! – прервал Артемьев. – Это было бы очень плохо! Очень плохо! – повторил он несколько раз.
– Плохо? – не веря своим ушам, спросила женщина. – Почему?
Артемьев второй раз за день заметил, что как русский заговоры он совсем устраивать не умел, а чрезвычайность положения делала его неосторожным и импульсивным.
– Потому, – сказал он, исправляясь, как мог, – что однажды это гнездо надо уничтожить, что, если двинутся, это будет отличный повод, оправдывающий решительную расправу над ними и искоренение этого ненавистного племени.
Мария поглядела на него с каким-то страхом.
– Я поэтому хотел и была необходимость с вами увидеться, Мария Агафоновна, – сказал, садясь подле неё, Артемьев, – вы должны знать, как поступить. Вы всё-таки видите, что само правительство делает что только может, чтобы вызвать революцию, чтобы сделать её неизбежной. Она нужна ему ради Европы; хотя мы не очень высоко её ставим, она оправдает репрессии и искоренит элемент, в согласии с которым жить невозможно. Напрасно заблуждаться… Николай был прав, желая разрушить Варшаву и обещая её не отстраивать; мы идём дальше, хотим уничтожить Польшу на веки веков.
Женщина была удивлена этим решительным объявлением и на мгновение замолчала… опустила глаза.
– Так хотят в Петербурге, – добавил Александр Александрович, – пусть это будет для вас указкой. Ни их революции, ни помощи Европы мы вовсе не боимся, нужно не только, чтобы вспыхнула, но ещё следует, чтобы разгорелась, расширилась, чтобы временно дала им какую-нибудь надежду, чтобы в неё вошли все те, кто имеют более горячие сердца… и погибли. Тогда Россия надолго сможет быть спокойной.
Женщина чуть содрогнулась, она была упрямым созданием, но женщиной, и имела сердце; этот пересказ плана, исполненного ужаса и мерзости, разволновал её до глубины души. Артемьев говорил что думал, не дорассказал только того, какую скрывал программу для России за этим уничтожением Польши.
– Вы вовсе не должны сдерживать, – сказал он медленно, – напротив, пусть возмущаются, пусть поднимают восстание… Вы видели когда-нибудь сосуд, наполненный мёдом и сахаром, который выставляют для мух? Они летят, влезают в него и уже выбраться не могут. Вот так мы сделаем с ними. Они заблуждаются, что Европа им поможет, сочувствием революционеров всего мира, и попадут в ловушку. Мы понимаем, – добросил он, – что когда правительство играет консервативную и монархическую роль, приобретая себе симпатии тронов и монархов, тем временем журналистика и мнение будут бить в демократический барабан и одолжат Прюдонов, радикалов, либеральных… социалистов. Для Польши будет бессильным сочувствие ультрамонтанов и тех людей, что руководствуются чувством, не зная, куда и где идут. Наша игра отлична, мы должны выиграть. Демократии и либеральным мы скажем: «Польша – феодальная»… горсть шляхты хочет в ней вечно держать в неволе холопа. Правящим мы шепнём: «Они хотят сделать мир революционным, они в связи с европейской революцией!» И демагоги должны нам помогать подавить врага.
Он говорил, а женщина с любопытством на него смотрела.
– Из вас великий Макиавелли, – сказала она робко, – но пойдёт ли это всё так, как вы обдумали?
– Должно! – сказал Артемьев. – Император Наполеон, которого напрасно бояться, князь Наполеон, который много болтает, будут призывать вступиться за Польшу, будто бы двинуться и делать вид, что хотят для неё что-то сделать… но император хорошо знает, что в Польше есть неприязненный ему революционный элемент, не запретит нам раздавить его, поможет в действительности. Неслучайно он правитель.
– Но могут ли поляки так позволить надуть себя? – спросила женщина.
– Они? Нет ни малейшего сомнения, правительство сначала закроет глаза. Они привыкли заблуждаться, английский парламент и французская дипломатия придут нам на помощь. Будет революция; наиболее горячих перебьём, остальных вышлем в Сибирь и…
Тут он прервался; вошёл слуга с чаем.