– Остерегайтесь, потому что и вы не исключение, – говорил старик дальше. – Эта мельница и вашу мощь может измолоть, если вы будете сопротивляться необходимости времени, эпохи и судьбы человечества.
– Мы слишком далеко зашли, – сказал генерал – я рад бы спуститься на эту юдоль плача и ближе касающихся нам тысячи дел.
А стало быть, вы готовите революцию?
– Мы? Нет, но вы сами толкаете к ней… будет по вашей воле и наступят для нас великие катастрофы, великие и горькие триумфы для нас, радуйтесь, вы несомненно победите! Но что стоит за этой тучей в приговорах Провидения… один Бог знает.
– И мы, – прибавил живо русский, – если вы сорвётесь, мы раздавим вас, выступим, уничтожим, Польша погибнет!
– Польша не погибнет, – ответил Еремей, – много поляков… но не Польша. Польская идея может только тогда слиться и исчезнуть в общем деле мира, когда победит; пока сражается, она не может быть побеждённой.
– Почему?
– Потому что она выше, чем эта идея, которой вы сделались защитниками, вы приведёте с собой прошлое, мы – будущее… а от имени прошлого никто никогда на земле не побеждал. Возвращение к тому, что кончилось, – мечта.
– Говорите про себя… – прервал генерал, – мы – представители нового мира, вы желаете шляхетского феодолизма, подданства, возвращения к магнатской и шляхетской республике. Мы…
Старик сильно засмеялся.
– Ещё одна клевета, – сказал он, – уже не мучает, так у вас пишут и говорят те, что хотят нас съесть во имя темноты. Старая Польша так же невозможна, как ваша старая Москва… наша шляхта принесла большие жертвы и, хоть с болью, принесёт ещё гигантские жертвы. Она хочет свободу не для себя, а для всех. К несчастью, вы не доросли до того, чтобы понять нас, а мы… чтобы рассчитать собственные силы… Наши притязания чисты… порывы велики… но дыхания для свершения гигантского дела не хватает. Оставим друг друга в покое, генерал… вы видите, мы не можем друг друга понять, я вижу в вас людей, которые служат деспотизму, временно переодетому в демократическую сермягу; вы в нас всегда видите только закованную шляхту, желающую вернуть привилегии и розгу для крестьянина. Прибавьте к этому старую байку о французах, которые едят лягушек, об англичанах, продающих жён на упряжь за два шиллинга… это всё пойдёт в паре…
И старый Еремей начал смеяться, но во влажных глазах его были слёзы… а русский глубоко задумался.
– Наиболее неподходящей пары, чем Россия и Польша, не было под солнцем, – сказал Еремей, – среди самых достойных я не знал ни одного русского, который был бы в состоянии оценить Польшу и поляков, может, также нет ни одного поляка, который понял бы русского. Генерал в вас много хорошего, всё плохое в вас происходит от деспотизма. Любой из ваших изъянов – это его ребёнок, они носят на себе клеймо происхождения… и долго, долго вы будете от них лечиться. Ваши глаза уже в тумане и темноте угадывают рассвет, вы чувствуете, что приходит свет, но он вас поразит и вы закроете от него ваши глаза, потому что привыкли к ночи, а ночь и сон продолжались долго.
Кто знает, может, в интересы Провидения входит использование наших ошибок способом, которого не ожидаем ни мы, ни вы… ничто не проходит напрасно, даже пыль, что летит по дороге, – необходимый фактор для мировой истории… может засыпать глаза в минуты, когда ненужное зрелище должно было их поразить.
– А значит… а значит, – сказал русский, – революция неизбежна, кровопролитие, и мы… мы вновь будем вынуждены выступить как варвары перед светом.
– Пусть это вас не волнует, – ответил Еремей, – мир в эти минуты всё вам простит, лишь бы сидел спокойно в мастерской и за банкирским бюро. Рассчитает пролитую кровь на проценты от своих капиталов… а когда вы победите, ссудит вам деньги на новые кандалы для нас. Свет ныне не тот, что был. Ему нужен новый мессия, который бы его возродил, большие несчастья, что бы его сотрясли. Мнение не будет вас хулить, но опаяшет лаврами. Лишь бы тихо! Лишь бы не упали бумаги, лишь бы торговля шла!
Он горько улыбнулся, они пожали друг другу руку и расстались как два человека, которые, не в состоянии понять друг друга, чувствуют взаимное уважение, но в то же время и жалость. Русский сказал про себя: «Старый мечтатель», Поляк шепнул: «Честный урядник». Один у другого ничему не научился.
Из тысячи сцен, на первый взгляд не связанных друг с другом, складывается эта великая драма, эта трагедия Польши, пятый акт которой выступает чередою виселиц и течёт кровавой рекой, каких не знала история новейшего времени. Мы вынуждены, забыв об условиях искусства, кропотливо связывать это трупное здание, как братья капуцины, которые из костей умерших создали ту страшно-красивую подземную часовню в своём костёле в Риме.