Генерал, которого мы мгновение назад слышали беседующим со старым Еремеем, не спеша прошёл по аллее, без эскорта, пешим направился по центру города и, задумчивый, прибыл в замок, когда уже было около полудня. На самом деле он шёл на совет, но в то же время выбрался на прогулку, и рассчитывал так, чтобы слишком рано не появиться. Перед замком стояли несколько карет, а в обширном зале одного из вельмож собралась кучка людей, которые должны были решить судьбу части страны. От их донесений в северной столице зависело всё.
Живцов появился, когда почти все уже собрались и ждали только его, беседуя между собой. Три генерала, один побритый мужчина в гражданском фраке с очень любезным выражением лица, один адъютант, человек с большим влиянием, стояли и сидели вокруг круглого стола.
Лица этих особ были отмечены типом, который выработала русская неволя. Во время правления короля Бомбы в Неаполе было сделано замечание, что урядничий неаполитанский тип был неслыханно похож на русский. Деспотизм влияет на дух, через него воздействует на тело и в действительности производит соответствующие изображения. Среди огромного космополитичного сборища сразу узнаешь русского бюрократа или урядника. Аристократические физиономии со всего мира похожи друг на друга, потому что наследственная праздность изнеживает и превращает русского пана в красивую куклу, которому кандалы никогда особенно не докучают, потому что он принадлежит (как Муравьёв, не повешанный, а вешающий) к тем, кто в них заковывает, но их не носит. Русского пана узнать труднее, он, хоть по внешности больше человек, но урядника и солдата по уничтоженному в них человеческому достоинству и выработанной лисьей хитрости распознать легко. Деспот с низшими, он пресмыкающееся перед властью. Постоянная борьба с собой, чтобы победить свою человечность и его чувства, придаёт ему нечто удивительным образом смешанное из ничтожества и грязи.
Вы скажете, что мы суровы; да, потому что в этих существах даже от самых страшных ужасов их роли никогда не пробудились человеческие чувства.
И тут на лицах собравшихся гостей можно было заметить отметину нескольковековых кандалов. Хотя они были в своём кругу, хотя были почти равными друг другу, и здесь ещё не забыли роли придворных, потому что одни имели где-то наверху больше влияния, другие меньше, взаимно нуждались друг в друге; впрочем, одни другим не доверяли, завидовали, под внешней близостью скрывалась хитрость невольников. Достаточно в главных чертах набросать действующих лиц.
Живцов больше выглядел человеком, чем другие; это был русский, но самого лучшего типа, нравственно испорченный, распутный, но мягкий и чувствительный. Он не имел много характера, потому что деспотизм никому его иметь не позволяет, но имел много сердца, которое в нём чудом сохранилось.
Рядом с ним стоял хозяин, лысеющий мужчина с обычным лицом, на нём ничего нельзя было вычитать, ничего угадать; жизнь там работала на то, чтобы закрыть от света то, что делалось в душе. Это был генерал, но из того общего рода, который не поддаётся определению. Мы назовём его по имени Иван Иванович. Однако не следует думать, что общее название скрывало обычного человека. В России самые известные люди работают на то, чтобы в них никто не угадал опасный талант. Пустота часто скрывает дорогие золотые копи.
Как раньше евреи скрывали свои сокровища, тут часто невольники должны скрывать свои таланты; их бы задави
Другой генерал был маленький, кашляющий граф-немец, человек изношенный, бледный, подвижный, но в претензиях. По примеру Адлерберга у него были накрашенные чёрным цветом волосы и бакенбарды, и был очень аккуратный костюм. Он слыл великим политиком, сильным главой, жалел, что ему не досталась дипломатическая служба, иногда что-то, дремля, читал, и у него было полно банальностей к услугам в разговоре, которыми для поверхностных представлялся глубоким. Его ум, как волосы, так же был покрашен и заимствован.
Наконец, третий генерал был плечистый, огромный, в Николаевском роде, с большим лицом, с широкими плечами, он имел привычку над всем смеяться и на каждую вещь повторял: «Глупость». Для совещания он был хорош потому, что превозносил его результат и разносил, не ослабляя его, потому что был не в состоянии добавить ничего своего.
Адъютант происходил из аристократического рода, черты его были красивые, хоть заранее увядшие, много гордости в них, а для равных рассчитанная отталкивающая вежливость, которая не даёт никому слишком приблизиться. Взглянув на него, вы чувствовали, что он причислял себя к голубой крови.
Последним и, может, наиболее интересным, был гражданский чиновник, лицо без единого волоска, без выражения, бледное, трупное, но очень сморщенное, вырезанное, как слишком растянутая и поношенная перчатка. Петербургский климат испортил ему печень, он был жёлтый. В глазах поблёскивали огонь и смекалка, которые где-то стёрли с лица привычка ко лжи и хитрости.