– Мария Агафоновна, сыграйте что-нибудь, – сказал он вдруг. – Человек, столь занятый политикой, чувствует необходимость освежиться, забыться… помечтать.
– Неохота, мои пальцы одеревенели, – отвечала она. – Вы мужчина, а вас тяготит то, что сейчас происходит, что говорить про меня?.. Вы не поверите, какой я чувствую страх, какое беспокойство, какую жалость!
Артемьев дико рассмеялся.
– А мне всегда казалось, что вы были созданы на политического агента, что вам ничего не стоило пойти на большое дело, обагрить руки кровью… Неужели я ошибаюсь?
– Вы чересчур близко ко мне поставили трупы и кровь, – прошептала женщина, – мне сделалось нехорошо…
– Кто же тут всё ведёт? – спросил он мгновение спустя. – Замойский ли? Шляхта ли? Или предатель Белопольский? Или какие-нибудь другие люди?
– Александр Александрович, – сказала через минуту женщина, – вы и я мы не понимаем, что тут делается, и не скоро поймём. Замойский ненавидит революции, этот человек законности и правды. Белопольского родина не выносит, он ничего бы сделать не мог… никто не поймёт, что и как тут делается… никто не скажет, кто ведёт… Господь Бог или дьявол, и невидимая рука.
– Все-таки за такие дела лишь бы кто не возьмётся? – спросил русский.
– Вы не знаете страны и не понимаете, – воскликнула женщина живо, – вы всегда измеряете его чужой меркой. Вам кажется, что для ведения этого дела так, как это делается в других местах, тут нужно имя, положение, должность, значение. Это не так; в Польше кто горячей и смелей вступится за родину, тот всех за собой поведёт, хоть бы это был десятилетний бродяга в лохмотьях. Будьте уверены, что в этой работе – маленькие люди, но такие, что ради неё готовы умереть.
– Вы уверены?
– Совершенно уверена. Вы будете искать предводителей по салонам, а кто знает, не в приёмных ли они и не на кухнях ли находятся.
– Но дали бы шляхта и родина вести их?
– Кто поднимет польскую хоругвь, тот пойдёт за ним! – отвечала Мария. – Поэтому так легко предводителей вы не схватите… не поймёте движения… а подавление его будет стоить тысячи жертв.
– Тем лучше, – сказал Артемьев, – и нужно, говорю вам, нужно, чтобы оно протянулось как можно дольше. Мы могли бы их подавить за несколько дней, но мы предпочитаем год, два, чтобы только переловить всё, что есть в Польше польского…
Он не рассказал, что думал, а в душе только сказал себе: «Тем временем будем готовить восстание в России!»
Разговор шёл так отрывисто, без пыла с обеих сторон, потому что было видно, что, несмотря на близкую связь этих людей, что-то их друг от друга отделяло. Мария хотела его изучить, он пытался навязать ей свой план; оба ещё не особенно искренне исповедались перед друг другом. За чаем говорили о Петербурге, о Москве, о старых знакомых, но Мария Агафоновна тщетно пыталась что-то ещё вытянуть из этого человека, который, вроде, был открытым и искренним, а на самом деле главную свою мысль старательно от неё скрывал.
Он не смел довериться слабому существу, в испорченность и продажность которого верил, но всегда опасался в нём женщины. Ему с трудом удалось привить ей то убеждение, что не стоило мешать восстанию, что нужно было его вызвать, разжечь и расширить. Наконец она замолчала и слушала, а ему казалось, что её вполне приманил на свою сторону и победил.
После чая Артемьев поглядел на часы и очень быстро попрощался, шепнув потихоньку несколько слов, в которых было, может, обещание петербургской протекции. Дипломат убил в нём на этот раз дамского угодника, склонного к кокетству, Мария никогда не видела его таким холодным.
Когда за ним закрылась дверь, она пожала плечами, провела по лицу рукой и, словно разбитая, упала на кушетку.
Эта женщина не была легкомысленной, как показалась вначале, очевидно, какое-то беспокойство нахмурило её лицо, что-то пульсировало в высохшем сердце.
Она поглядела на часы: было одиннадцать… она позвонила, вошёл слуга, она велела ему забрать чай и позвать гардеробщицу, громко объявив, что немедленно хочет лечь. Она сразу прошла в спальню и быстро с каким-то нетерпением начала раздеваться, отправив младшую и прося её на следующее утро не приходить будить её слишком рано. Она бросилась на кровать, взяла книжку, хотела читать и бросила её на пол; через мгновение она вскочила с постели, послушала шелест в соседней комнате и заново начала одеваться.
Она отворила шкаф, ключ от которого был у неё, достала из него мужской костюм и с нетерпением стала натягивать его, поглядывая в зеркало. Описывая внешность Марии, мы забыли добавить, что её волосы были коротко пострижены. Это ей облегчало преобразование в молодого человека, только со слегка уставшим лицом. Она быстро надела на себя новый костюм, чёрный сюртук, тёплый плащ, меховую шапку и, запалив маленький фонарик, который легко могла спрятать под полой плаща, потихоньку вышла из дома, ключ от него забрав с собой.