На лестнице она никого не встретила; осторожно отворила дверку в воротах, прикрыла её и живо пошла по улицам. С Краковского она перебежала на Новосенаторскую, к счастью, не зацепленная ни одним из проходящих патрулей, там она снова достала ключ и вошла в небольшой дом, в окнах которого уже было совсем темно. Она быстро прошла по, несомненно, знакомым ступенькам, попала на третий этаж и там, запыхавшаяся, она оперлась о стену и постучала в дверь… таким образом, по которому было легко понять, что её ожидали.
Спустя мгновение за дверью послышался шелест, одна её половина открылась и женщина поспешно вбежала. Квартира была маленькая, неэлегантная, но чрезвычайно милая и приятная; любой по ней узнал бы, что её хозяин имеет в душе чувство прекрасного и порядка. На маленьком столике, заваленном бумагами и книжками, горела лампа, рядом с ней стоял увядший букет цветов, но красивый. В тени виднелось открытое фортепиано, софа, на которой лежали ноты и несколько книг, стояло несколько ваз с растениями, среди зимы так приятно напоминающими о весне и тепле.
Хозяин квартиры стоял в утренней одежде, с сигарой в руке; это был красивый, не очень уже молодой мужчина с серьёзным лицом, немного лысый, но полной значения физиономии, озарённой мыслями. Нельзя было удивляться визиту, взглянув на него; у него был такой симпатичный взгляд, такая красивая улыбка, такое выражение силы и спокойствия царило на его лице.
– Это я! Это я! Это всё ещё я! – сказала по-польски Мария, бросаясь ему на шею. – Это я, назойливая, невыносимая, бессовестная… по ночам лечу к своему господину, чтобы хоть увидеть его, хоть обнять его, если даже ты меня оттолкнёшь и отругаешь.
– А! Ты стоишь того, чтобы тебя отругали, – сказал, поцеловав её в лоб серьёзно, но нежно, мужчина, – но кто бы посмел за любовь, хотя бы немного безумную, платить ледяными предостережениями? А имел бы я право сказать тебе что-то другое, чем одно сердечное: Благодарю тебя?
– А! Так холодно! Так холодно! – воскликнула женщина, опустила голову на грудь и тихонько заплакала.
– Я не привык играть комедии, – ответил, садясь рядом с ней, мужчина. – Слушай, Мария, ты привыкла к лживым людям, наигранным ласкам, отчаянию обманутых, безумной на первый взгляд любви, холодной в действительности; но верь мне, больше нужно верить моей ледяной на вид любви, чем этим диким конвульсиям. Они – ложь, моя – правда. Вся она в сердце, поэтому снаружи не отражается, её не волнует, как покажет себя, она искренна, она с тобой… она также тихая и спокойная.
– И холодная! О! Холодная! – сказала женщина.
– Нет, но она искренняя и грустная, потому что не имеет завтра… потому что это для тебя осенний цветок, для меня это вечерний лучик, который увянет и сгниёт… скоро… Давайте не будем отравлять остаток счастья, заглядывая внутрь его. Не будем обрывать листьев у цветка, не будем расбирать лучь на синие полосы.
– Ты прав, – прервала женщина, обнимая его за шею, – мы живём без завтра… и забудем о мире…
– Если бы это было можно! – шепнул хозяин тихо. – Но мы, или, скорее, судьба, плохую выбрала для нас минуту! Мы стоим над пропастью.
– А! Правда! – стукнув себя по лбу, воскликнула женщина. – Что ты делаешь? Что слышно?
– Ну, ничего, ты должна об этом лучше знать, чем я, – добавил с улыбкой мужчина и вздохнул.
Женщина покраснела и закрыла руками лицо, а когда он наклонился, чтобы поцеловать её, она легко его оттолкнула и вскочила с софы, заломив руки.
– Что ты сказал? – спросила она. – Что ты думал, сказав эти слова? Ведь ты недавно сказал, что лгать не умеешь? Рассказывай мне всю, хоть горькую, правду!
– Мария! – ответил, медленно вставая, мужчина. – Я не солгу даже для того, чтобы избавить тебя от досады. Я всё знаю… ты тщетно скрывала бы своё прошлое от меня… я тебя люблю и должен был выследить, кем ты была и кем есть. Да! Не отрицай, я не лгу и ты… я всё знаю… знаю… не могу перестать тебя любить и жалею тебя, и содрогаюсь, и что-то меня тянет к тебе… и жалость почти увеличила мою привязанность. Да, – говорил он дальше, – я знаю тебя, боюсь тебя, гнушаюсь и люблю, потому что что-то мне говорит, что в глубине этой души есть ещё чистый уголок, когда ты умела любить… жертвовать собой… и плакать… В чём твоя вина, что злой мир превратил тебя в это чудовище!
Закрыв глаза, Мария упала к его ногам и начала целовать его, хоть он хотел отойти, и напрасно пытался поднять.
– О, господин мой! – воскликнула она. – Благодарю тебя! Ты меня не презирал! Ты меня понял! Я была слабой, я была несчастной, я сомневалась в людях и в себе… Только ты открыл мне свет, только у твоей груди я почувствовала желание добродетели, желание очиститься… и стать достойной тебя. Я не такое чудовище, как ты думаешь, я уже возродилась, или моя сущность возрождается. Верь мне! Верь мне!