По почти что общепринятому в западном государствоведении воззрению, единственным регулирующим началом в государстве является право. Вообще социальное регулирование может быть только правовым регулированием — такой взгляд считается почти что самоочевидным. Если можно говорить о какой-нибудь социальной организации, то само собою разумеющимся считается, что она является организацией правовой. Наиболее последовательным и крайним сторонником этих воззрений в современном государствоведении является уже не раз упомянутый нами выше австрийский юрист Ганс Кельсен. Он отправляется от общераспространенного взгляда на государство как на социальное образование, как на союз. «А как же возможно государство, как союз?» — ставит вопрос Кельсен. И, подвергая вопрос этот тщательному анализу, он пытается доказать, что уже так называемое социологическое понятие государства, то есть понятие о государстве как об обществе не может быть образовано иначе, как исходя из понятия социального регулирования, то есть из идеи права. Тем более, по его мнению, не может обойтись без понятия права изучающий государство юрист или философ. Кельсен старается доказать, что все затруднения, в которые впадала при изучении государства современная наука, проистекали из неправильного предположения, что государство определяется какими-то иными чертами помимо права. Все рассуждения Кельсена построены по следующей простой схеме: государство есть организованное общество, но понятие социальной организации совпадает с понятием права, следовательно, не может быть никакого социального понятия государства, которое не строило бы государства, как явления правового, следовательно, социология государства есть не что иное, как учение о государственном праве. Причем Кельсену удается блестяще доказать первый момент этого рассуждения, так как действительно государство есть организованное общество, которое немыслимо без известного регулирования. Но во втором положении содержится то скрытое заблуждение, которое Кельсен разделяет со многими представителями современной науки о государстве, то есть, что всякий «нормативный» порядок, всякий «регулирующий агент», всякая социальная организация совпадают с правопорядком или с системой правовых норм, и государство в силу этого «всецело попадает в ту же сферу, что и право»[543]. Государство «является ничем иным, как единством некоторой системы норм, которые регулируют, при каких условиях должно быть применимо определенное принуждение со стороны человека к другим людям»[544]. Государство есть порядок подобного властного принуждения. «Государство и право оба подпадают под одну и ту же категорию порядка»[545]. Спрашивается, почему же «порядок принуждения» должен быть непременно «правовым порядком»? Разве порядок этот не может быть, например, порядком техническим? Разве всякий приказ и всякое понуждение являются непременно правовыми нормами? Или, может быть, всякий приказ становится правовой нормой, раз он издан государством? Здесь-то и лежит основное petitio principii теории Кельсена и всех родственных ему теорий. Сторонники подобных теорий полагают, что в основании всякой государственной системы властвования лежит следующая норма: «Должно подчиняться всем приказам верховного носителя власти в данном государстве»[546]. И они считают эту норму правовой или, по крайней мере, способной быть основой для права. Но почему же она не есть норма просто нравственная или, если понимать подчинение государству как необходимость считаться с силой — не простая норма жизненной целесообразности? Вероятно оттого, что она сопровождается угрозой принуждения. Но если некто, обладающий достаточной физической силой, скажет: «Кошелек или жизнь!..» — будет ли это также правовой нормой? Чем в сущности отличается вышеупомянутая «высшая» норма всякого права от требования разбойника? Своей организованной систематичностью? Но ведь и разбой может быть введен в систему.
Нужно всецело принять первую посылку рассуждения Кельсена: государство есть организованное общество, в котором необходима наличность социального регулирования; но следует решительно отклонить его дальнейшие предположения и выводы. Тогда только учение о государственном регулировании будет поставлено на надлежащую почву.
