Они еще долго бродили по парку, уйдя далеко от дворца и заглядывая в уже не слишком ухоженные уголки, где стены беседок скрывались под обвивавшим их вьюном. И вдруг, приглядевшись, посланник воскликнул:
– Ба! Ваше высочество, взгляните!
В зарослях кустарника белело мраморное изваяние полуобнаженной красавицы с яблоком в руках.
– Кто это? – заметно нервничая, спросила Александра Иосифовна.
– Да это же американка, любовница вашего сына
Николая!
– Не может быть! Как она здесь оказалась? Не понимаю...
Настроение у нее явно испортилось. И посланник, поняв это, поспешил откланяться.
На следующее утро, призвав к себе управляющего, Александра Иосифовна распорядилась, чтобы мраморную фигуру взяли с указанного ею места в парке и отправили его императорскому высочеству великому князю Николаю Константиновичу в Ташкент.
Никола не обратил внимания на длинный дощатый ящик, прибывший из Петербурга. Он выписывал из России и Европы много чего: станки, строительные материалы, агрегаты для орошения, оборудование для насосных станций, золоченую мебель из Франции, аккуратно упакованные саженцы.
Его работники разбирали каждый свое. И напоминание князю о том, что на железнодорожном складе застрял не числившийся в списках ящик, затерялось среди самых разных докладов и текущих вопросов.
Но однажды один из подрядчиков, приехавших со склада, откашлявшись, сказал:
– Мы, ваше императорское высочество, изволите ли видеть, без вашего дозволения вскрыли ящик-то. За хранение счет выставляют. Вы же сами нашего брата по головке не погладите.
– Что? Какой ящик?
– Да там женщина, ваше высочество. Почитай, в натуральном виде.
– Какая женщина?
– Да кто ж ее знает... Пригожа, надо сказать, дальше некуда. – Подрядчик развел руками и добавил: – Одним словом, мраморная баба на манер тех, что у вас в парке понаставлены, только лежит. По квитанции вроде бы из Санкт-Петербурга. Павловск, что ли...
Что-то кольнуло Николу. Не отрывая глаз от бумаг, он коротко распорядился: «Привезти в дом, – добавил: – нет, не в дом, в парк поставьте, туда, где три березы растут».
За ужином на вопрос жены, что за фигуру устанавливают рабочие на постаменте в парке, великий князь буркнул:
– Так, купил когда-то... – И тихо добавил: – вот ведь, отыскала меня.
Не придавая значения этой фразе, Надежда Александровна, сказала:
– Ну и правильно, что в дальний угол отнесли. И так уж теснотища от этих дев-то...
Двумя днями позже, решив проверить перед сном, хорошо ли заперты вольеры с дорогими обезьянками, приобретенными недавно князем, Наталья Александровна пошла через парк. И вдруг в темноте услышала глухие, безудержные рыдания. Ей подумалось, что, может быть, это кто-то из женщин, работавших у них в доме, оплакивает какое-то свое бабье горе, решила подойти и утешить.
И вдруг на поляне, освещенной яркой луной, она увидела мужа, припавшего к мраморному изваянию. Никола плакал то с хрипом, то с тонким детским повизгиванием и все повторял какое-то слово, которое она не различала. Кисти же его больших рук гладили холодный камень...
В начале XX века великому князю исполнилось пятьдесят лет, двадцать пять из которых он нес бремя наказания. Если у него когда-то и были надежды на прощение, то за это время их почти не осталось. На троне сидел уже четвертый на веку великого князя император – Николай II, доводившийся ему племянником. Но что это меняло в его жизни? Да и сам князь, положа руку на сердце, не мог бы ответить: так ли уж хочется ему вернуться в Петербург?
Зачем? Чтобы Надежда Александровна, изрядно раздобревшая, ездила из одного салона в другой?
Единственное, что его выводило из себя, это ограничения в свободе передвижения. Какая гадость всякий раз обращаться к какому-нибудь ничтожному полицейскому чину. И даже то, что его продолжали считать безумным, теперь не слишком волновало. Впрочем, он ведь и вправду не ангел. Позволяет себе порой кое-какие эскапады. О них-то и сообщают в Петербург. Через верных людей в донесениях ему иногда приходится читать о себе презанятные вещи. Ну, к примеру, то, что он спит на тюфяке, закутанный в красное покрывало. Его часто видят в ярко-красной рубахе-косоворотке, в штанах, заправленных в казацкие сапоги. В Петербурге небось читают и думают: ни дать ни взять Стенька Разин. В частных разговорах его высочество позволяет себе или ругать, или едко проиронизировать по поводу августейшей семьи. Как-то спьяну, было дело, он «звал Русь к топору». Возмутительным выходкам и разговорам не было конца. Измученное беспокойным поднадзорным начальство всегда имело свежий материал для донесений, а обыватели для поразительных впечатлений.
