Противостояние воспитателя и воспитанника превратилось в неприкрытую войну. Мирбах, не довольствуясь нотациями, стал прибегать к рукоприкладству. Однажды за какую-то провинность он так хлестнул мальчишку по лицу, что выступили яркие полосы. Никола, уже привыкнув к суровому обращению, на этот раз был потрясен. В слезах, дрожа от негодования, он бросился к матери. Когда сквозь всхлипывания Николы Александра Иосифовна поняла суть дела, она целиком приняла сторону воспитателя. Она не подумала о том, что многие дети памятливы. Во всяком случае ее сын был именно таким. И Никола уже никогда не забудет, что встретил предательство там, где вправе был ожидать защиту.
Между тем Александру Иосифовну Бог вовсе не лишил материнских чувств. Просто воспоминания ее собственного детства требовали строгости, строгости и еще раз строгости: строптивый нрав наследника должен быть укрощен, его надо заставить уважать силу, неоспоримую правоту взрослых.
Надо сказать, что не одна Александра Иосифовна впадала в такие заблуждения. Осталось немало свидетельств той жесткой дисциплины, в которой воспитывались мальчики в императорской семье. Царское детство на поверку оборачивалось чередой не слишком веселых лет, муштры и казенщины.
Николай I, например, рассказывал, как в детстве за мельчайшую провинность его лупил воспитатель генерал Ламсдорф. Однажды в сердцах он так отшвырнул от себя мальчишку, что тот, ударившись головой о стену, потерял сознание. Придя в себя в окружении суетящихся врачей, будущий грозный самодержец с ребяческой наивностью думал, что худа без добра не бывает: теперь уж матушка точно прогонит ненавистного немца. Ничуть не бывало – тот за усердие получил бриллиантовый перстень.
...Понемногу Никола превращался в рослого, крепкого и широкоплечего молодого человека. Мирбах как-то присмирел, а скоро его и вовсе отставили от воспитанника. Тот встретил освобождение от ненавистного немца как особо знаменательное событие. Его следовало отметить. И Никола свез в Павловск все вещи, что имели хоть какое-то отношение к Мирбаху. Запалив костер, он с исступленным торжеством швырял туда тетради, учебники, пособия, по которым занимался с немцем, куски картона с наставлениями, написанные для него воспитателем готическим шрифтом, даже ручки и карандаши.
Огонь жадно пожирал груду бумажного хлама. Скоро на земле осталось лишь выжженное место, затянутое еще теплым пеплом. «Вот и все», – подумал Никола. Радости между тем не было.
А потом великий князь, как молодой волк, засидевшийся в клетке, пустился во все тяжкие. «Золотая молодежь», время от времени будоражившая столицу громкими скандалами, нашла в лице Николы несомненного предводителя. Семнадцатилетний юноша выглядел значительно старше своего возраста и очень быстро заработал репутацию буяна и выпивохи, с которым трудно тягаться. Его постоянно видели в компании непристойных девиц. Слухи о предосудительном поведении, конечно, доходили и до родителей Николы, и до самого Александра II, снисходительно смотревшего на все художества любимого племянника.
Между тем едва Николе исполнилось восемнадцать лет, как он преподнес семье новый сюрприз. Молодой человек захотел получить серьезное военное образование и подал прошение о зачислении его слушателем в Академию Генерального штаба.
Никому из великих князей, которые традиционно обучались в домашней обстановке, подобная мысль в голову не приходила. Таким образом Николай Константинович стал первым из Романовых, кого увидели в аудитории высшего учебного заведения.
Академия Генштаба была серьезной школой с таким плотным графиком теоретических и практических занятий, которые на два года отлучали офицера от многих радостей жизни. Вероятно, поэтому молодежь не очень рвалась в эти по-монастырски строгие стены.
Занятия в академии существенно изменили жизнь Николы. Он не без труда привыкал к значительно более жесткому, чем раньше, распорядку дня. Помимо всего прочего, самолюбивый и тщеславный великий князь рвался попасть в число лучших слушателей. Способностей хватало, в этом смысле он пошел в отца: в будущем даже ярые недруги Николая Константиновича не ставили под сомнение его природные одаренность и ум. Удивительно иное: откуда взялись серьезность, решимость отказаться от удовольствий, без которых раньше не мыслилась жизнь? Вчерашний вертопрах стоически сидел за учебниками, чертежами, картами. В своем рвении Никола дозанимался до адских головных болей, которые потом очень долго преследовали его. Резко ухудшилось зрение; на портретах видно, что у него, совсем молодого, поверх мундира на шнурке висит пенсне.
