– Только пушки, Андрей Михайлович, перетасовать надо. Себе оставим бронзовые да длинноствольные. Долговечнее они чугунных. И переделать их на казнозарядные проще. А на их место другие поставим, из тех, что постарее. Да, а что там наш алхимик, Жан-Пьер который? Пороха нового наделал?
– Трудится француз! Как из Перу хлопок привезли, так и пропадает в своей лаборатории. Шнур огнепроводный изобрел. А недавно прибежал с чертежом. И знаешь, чего выдумал?
– Откуда, княже!
– Винтовку револьверного типа, с барабаном, в каморы которого порох насыпается и пуля вставляется плотно, чтоб не выпала. В запальное отверстие каждой каморы кусочек его огнепроводного шнура вставлен. Курок искру высекает, огонь по шнуру до пороха быстро добирается – и выстрел! Стрелок барабан поворачивает, к следующему выстрелу готов.
– Ха! Наш хирург-алхимик еще и оружейник, оказывается! Только это не его дело. Нам нужен состав для капсюлей, чтобы патроны делать. А ему нехрен в чужую епархию лезть. Об этой конструкции я знаю и, если бы было надо, давно нашим оружейникам рассказал бы.
– Так я ему тоже самое и сказал. За шнур поблагодарил и даже премиальные выдал. И посулил выдрать, если он будет чем иным заниматься, кроме капсюля и пороха. А если вдруг его посетит какая светлая, на его взгляд, мысль из другой области, то пусть запишет ее и предоставит на рассмотрение, но только после выполнения основного задания.
Обговорив еще некоторые второстепенные вопросы, я отправился домой. Отдохну в кругу семьи, пока Рамон бригантину ведет. Возьму с нее свеженьких англичан-пиратов, поработаю над их памятью, а потом можно будет и в Буэнос-Айрес смотаться. Запихнуть, как князь выразился, онуч в ухо местной администрации. Должно получиться. Теперь я в выборе способов воздействия стесняться не буду. Понадобится – сделаю из них марионеток. Но сначала все же попробую без мозготрясения договориться.
Я сидел в кресле по правую руку гранда Адолфо. Так же с комфортом расположились еще четверо знатных граждан Буэнос-Айреса, участвующих в управлении генерал-губернаторством. Остальная благородная публика расселась на принесенных рабами и слугами стульях и скамейках. Действие происходит на Центральной площади при огромном стечении народа. За моей спиной верный Маркел, за ним – чей-то особняк, прячущийся в глубине сада. По левую руку особняк гранда, по правую – церковь Святой Троицы. А перед глазами – помост, на котором на коленях стоят восемнадцать пиратов, захваченных во время их нападения на Новороссийск. Они привязаны спиной к невысоким столбикам и молчат, только обводят бешеными взглядами собравшуюся публику. Ругаться, богохульствовать и орать похабные песни у них уже нет сил. Выдохлись. Зато коррехидора стало слышно. Он приговор читает, а народ только охает, выслушивая перечень преступлений, совершенных осужденными.
Что бубнит коррехидор, я не слушаю, потому что сам надиктовал текст. Сейчас тех, кто находится на помосте, казнят. Гарротой. По очереди. Видя, в каких мучениях умирает его сосед, очередной за ним будет орать о своей невиновности, о преданности испанскому королю, громко взывать к Господу о спасении, и его вопли будут чистой правдой. Ведь на роль пиратов я назначил не только попавших в мои руки англичан и французов, но и десяток испанцев из тех, что две недели назад приперлись грабить Новороссийск и убивать его население. Пиратскую сущность казнимых я, с помощью своей пси-энергии, усилил, заодно внушив, что говорить дознавателям коррехидора, что орать всем остальным и как себя при этом вести. Но ужас предстоящей смерти, возможно, сможет сорвать мою ментальную установку, хотя теперь к их крикам уже никто прислушиваться не будет. Да, я послал на смерть восемнадцать человек, на чей-то взгляд и не заслуживающих такого сурового приговора. И ни сколько об этом не скорблю. Попади мы им в руки, они тоже не скорбели бы. Все просто и понятно.
Я в соавторстве с князем Северским задумал многоходовку, позволяющую: а – не открывая испанцам правды об уничтожении испанского флота, остаться с ними, хотя бы с местными, в дружественно-нейтральных отношениях; б – отвлечь от долгого муссирования произошедшее в заливе Монтевидео и переключить внимание всего населения Буэнос-Айреса на предстоящее. А о предстоящем разговор впереди! Пока же буду смотреть на убогую церквушку. Не нравится мне созерцать синие лица, выпученные глаза и вываленные языки удавленных гарротой. Уж лучше церковь, хоть и на нее без слез не взглянешь.
