Борис благоговейно взирал на высокого самодержца, стоящего рядом с ним. Царь снова замолчал и, казалось, погрузился в глубокие размышления.
И вдруг вздохнул.
– Перед Русью открывается великая судьба, – печально заметил он, – однако мне предстоит преодолеть больше препятствий внутри ее, чем вне ее пределов.
Борис всей душой сочувствовал ему. Он знал, как дерзкие князья Шуйские, гордясь своим происхождением от старшей ветви рода Александра Невского, в отличие от царя Ивана, унижали его в детстве; он знал, как кичливые бояре пытались разрушить все, чего добились князья московские, свергнуть царя с престола и вновь ввести правление вельмож. Он вспомнил, что всего пять лет тому назад, когда Москву охватил сильнейший пожар, разъяренная толпа обвинила в поджоге поляков – родню Ивана со стороны матери – и, ни перед чем не остановившись, выволокла его дядю из Успенского собора и убила. А ведь восставшие угрожали убить и самого Ивана.
Враги Ивана противились всем его начинаниям; Борис сам неоднократно слышал: многие сетовали на казанский поход и хулили его как пустую трату денег.
А теперь молодой царь обращался к нему, Борису Боброву из захудалой, жалкой деревушки Русское, обращался к нему, стоя у темных волжских вод и тихо говоря:
– Мне нужны такие, как ты.
Спустя мгновение он ушел, а Борис, ища его глазами, смог только страстно прошептать ему вслед, устремив взор в густую тень:
– Я твой, – величая Ивана самым торжественным из его титулований, внушающим благоговейный трепет, – государь.
Дрожа от волнения, он стоял на берегу до тех пор, пока на востоке наконец не показалось бледное рассветное солнце.
Продолжая свой путь по Волге на ладье, Борис ощущал все то же неослабевающее волнение, что и ранним утром. Что будет означать для него эта встреча с молодым царем? Станет ли она началом возвышения его семьи?
Борис Давыдов по прозванию Бобров. За последние десятилетия обычаи изменились, и людей стали называть иначе, чем прежде. Теперь никто, кроме князей и самых именитых бояр, не использовал полную форму отчества, оканчивающуюся на «вич». Конечно, царя Ивана величали Иваном Васильевичем, но он, скромный боярский сын, был всего лишь Борисом Давыдовым сыном, не Давыдовичем отнюдь. Но чтобы точнее обозначить свое происхождение, русский мог добавить к двум этим именам – своему и отчему – еще и третье, обычно то, которым звался дед. А иногда таким третьим именем становилось прозвище.
Именно так на протяжении XVI века на Руси, довольно поздно, стали появляться фамилии. Ведь третье имя иногда передавали следующим поколениям, хотя принимать его или нет – каждый, кого это касалось, решал сам, и семья, избрав фамилию, могла с легкостью поменять ее несколько раз.
Семья Бориса гордилась своим родовым именем. Борисова прадеда нарек Бобром сам Иван Великий, а вот за что – тут мнения разделялись. Одни говорили – за то, что любил боярин покрасоваться в бобровой богатой шубе, другие считали, что был он работящ и усерден, как трудолюбивый зверь лесной, а может, великий князь московский решил, что его мелкопоместный боярин чем-то похож на бобра, – никто в точности не знал истины. Однако семейство Бобровых приняло это прозвище как родовое имя, и на том дело кончилось. Его предка почтительно величали Могучим Бобром. Отец этого Бобра даровал монастырю в Русском прекрасную икону, написанную Андреем Рублевым, а потомки, хотя вклады их в монастырскую казну все уменьшались, тем не менее заботились, чтобы монахи должным образом поминали обоих своих благодетелей Бобров в усердных молитвах.
Но сейчас семейство Бобровых утратило былое влияние и богатство. Дела его постепенно приходили в упадок, и такая судьба постигла множество русских боярских родов.
Все беды начались с того, что имения кроили и делили меж собой три поколения наследников, а новых земель судьба не преподносила. Хуже всего пришлось семейству, когда дед Бориса, попав, подобно многим другим представителям своего класса, в долговую кабалу к монастырю, передал монахам всю деревню Русское, оставив себе только земли в Грязном. Бобровы все еще владели домом в стенах Русского, который брали у монастыря внаймы за скромную плату, а поскольку Борису было зазорно жить в сельце с таким неказистым названием, то он предпочитал говорить, что родом из Русского.
Он надеялся, что когда-нибудь перестроит Грязное, превратив его в порядочное имение, и тогда-то и даст ему новое название, более приличествующее его, Бориса, чину. Но пока он владел только этой жалкой деревушкой.
