Действительно, хотя Борису это было неведомо, Москва тогда сделалась одним из крупнейших городов Европы, сравнявшись с быстро растущим Лондоном или могущественным Миланом. Окрестности Москвы простирались столь далеко, уходя в окружающие ее деревни, что трудно было сказать, где именно начинается город. Сначала путнику представали важнейшие монастыри, своими прочными стенами напоминавшие замки, затем – отдаленные окрестности с мельницами, фруктовыми садами и огородами. А потом открывался высокий земляной вал, окружавший Земляной город, место жительства простонародья; за ним виднелись стены Белого города, где селились уже люди побогаче; и наконец путник попадал в Китай-город, богатый квартал, соседствующий с уходящими ввысь стенами могучего Кремля.
Они еще только двигались по окраинам, а на их пути уже собрались целые толпы. Падал снег, и повсюду звонили в колокола, приветствуя возвращение царя и его войска. Смутные очертания огромных башен, высоких стен, златоглавых соборов проступали неясными тенями вдалеке из серой дымки на фоне запорошенного снегом неба.
А потом, когда они наконец достигли Кремля, словно празднуя их возвращение, снег перестал, и их взорам, в странном, угасающем свете снеговых туч предстал величественный город.
При виде этого зрелища у Бориса перехватило дыхание. Конники в остроконечных шлемах или в высоких шапках горделиво скакали к городским воротам; по обеим сторонам ворот несли караул новые царские отборные части: молодцевато вышагивающие пехотинцы-мушкетеры, которых именовали стрельцами. Вместе с другими пехотинцами, вооруженными бердышами, они уже с трудом сдерживали все прибывающую восторженную толпу, сплошным потоком устремившуюся из ворот в мощных городских стенах навстречу победоносному царю и его войску.
Какое великолепие, какое могущество! Вдоль городских стен через равные промежутки были установлены высокие башни с устремленными ввысь островерхими крышами, напоминающими остроконечные шатры. А окружало эти стены широко раскинувшееся море деревянных домов, на фоне которого кое-где выделялись каменные башни и купола церквей; таков был этот город.
Москва, обитель самодержцев. Венчая на царство Ивана, на голову его возложили отороченную мехом, собранную из золотых пластин шапку, которая, как гласила молва, некогда принадлежала Владимиру Мономаху, величайшему правителю Древней Руси. Однако самодержцы московские добились куда большего, чем мог увидеть Мономах в своих самых дерзких мечтах во дни древнего Киева. Всякий раз, победив какой-либо город, Москва подчиняла себе правившее в нем княжеское семейство и обращала его в своих данников-вассалов, а его знатнейших бояр переселяла в другие области. Захватив Новгород, дед молодого царя вывез из города колокол, созывавший народ на вече, дабы новгородцы поняли, что отныне с их исконными вольностями покончено. Московская княжеская фамилия даже получила генеалогическое древо, восходившее к великому римскому императору Августу, который правил во времена Иисуса Христа. В Кремле, рядом с храмами, увенчанными куполами-луковками, и колокольнями старых церквей и монастырей теперь стали появляться восхитительные здания и соборы, возведенные итальянскими зодчими, и потому в сердце этого лесного северного царства на миг можно было вообразить, будто вы стоите перед флорентийским палаццо.
Москва – город, основанный на союзе церкви и государства. По мнению многих церковных сановников, государственные и церковные власти должны править совместно, в полном согласии. Таков был византийский идеал Восточной Римской империи. Унаследовала его и Москва. Разве молодой Иван не предложил планы двух глубоких реформ, намереваясь преобразовать и управление страной, и Церковь? Молодой царь не желал терпеть вельмож, угнетающих народ, и церковников, запятнавших себя леностью или распутством. Разве не состояло каждое из обоих его великих уложений из ста глав? Ибо Иван любил такую бросающуюся в глаза, очевидную симметрию.
Москва была сердцем и умом Руси. За высокими прочными стенами, кольцом окружавшими город, селились в том числе иноземные купцы и люди иного звания: однако им было раз навсегда запрещено осквернять духовную жизнь этого могущественного северного народа. Католики и протестанты могли приезжать в Москву, но обращать ее жителей в свою веру им не дозволялось. Православные русские знали, что доверять коварным западным народам не след. А что до евреев и прочих нехристей, коих много было в южных киевских землях, сюда, на север, им приезжать не разрешалось.
Московское царство, может быть, и мечтало завладеть портами на Балтийском море, которые обеспечили бы ему выход на Запад, но здесь, в Москве, и сердце и ум пребывали в безопасности, вдали от любых угроз, надежно защищенные несокрушимыми стенами. Ни татары огнем и мечом, ни коварные католики, ни хитрые евреи никогда не завоюют этот город, да и просто не войдут сюда. Возведя Москву, Русь уберегалась от страха.
