Замысел его осложнялся еще и тем, что действовать ему пришлось бы быстро, ведь Уилсона весьма тревожило будущее. Война на севере наверняка продолжится. Вернувшись в последний раз в Англию, главный представитель «Московской компании» доставил срочное послание от царя Ивана, в котором тот настаивал на присылке всякого рода искусных людей и орудий для готовящейся войны с Польшей на севере. Все требуемое недавно прибыло в царство Московское. Чтобы провезти груз морем через Балтику, ему надо будет очень и очень поторопиться, упреждая грядущую войну.
Но существовала и другая весть – передаваемый шепотом слух, который в последние несколько дней всколыхнул британское сообщество, подобно взрывной волне; и именно припоминая эту молву, Уилсон столь пристально разглядывал новый царский замок.
Ведь отбывающему на родину представителю «Московской компании» царь дал секретное послание, содержанием которого он тотчас же поделился со всеми немногочисленными московскими англичанами. Иван просил королеву Елизавету предоставить ему убежище, если придется покинуть Московское царство.
«Ему угрожает такая опасность?» – «Есть что-то, о чем мы не знаем?» – гадали купцы.
По каким бы причинам ни высказал Иван эту странную просьбу, она не предвещала ничего, кроме мрака и горестей, подобно темной туче, внезапно появившейся на небе в солнечный погожий день. Уилсон и сам не знал, что делать.
А теперь еще рядом с ним неожиданно вырос, точно из-под земли, чернокафтанник. Уилсон научился сносно говорить по-русски, да и как иначе в земле, где никто не владел никакими иностранными языками. Чужеземный купец, он не очень-то боялся опричников. Он решил обратиться к этому устрашающему цареву телохранителю и посмотреть, что выйдет.
Борис удивился, когда купец заговорил с ним, но отвечал довольно вежливо. Более того, польщенный тем, что иностранец владеет русским языком, он беседовал с ним довольно долго.
Уилсон был осмотрителен. Он ничем не выдал чернокафтаннику, что до него дошли секретные сведения, однако, осторожно расспрашивая, понял, что у Бориса, недавно побывавшего в царской «ставке» за пределами Москвы, нет ощущения близящегося несчастья.
А Борис, в свою очередь, сделал важное открытие. Этот англичанин хотел тайно приобрести и вывезти на родину груз мехов. Мехов у Бориса было немного, но он был уверен, что найдет еще. Надо же как ему посчастливилось!
– Приезжай в Русское, – предложил он. – Ни один из твоих английских купцов там не бывал.
Осень и следующая весна выдались для Даниила-монаха напряженными, загруженными. А еще тревожными.
Дело в том, что он терял расположение отца игумена.
И вина всецело лежала на нем самом. Стремясь получить прибыль для монастыря, он нещадно выжимал из торговцев в Русском последний грош. Ни одна, даже самая мелкая сделка не укрывалась от его взгляда, и потому они тем более старались его обмануть. В результате монах был недоволен купцами, купцы – монахом, а монастырская казна тоже никак не пополнялась.
Хотя монастырю осторожно жаловались на Даниила, игумен, человек преклонных лет, всего-навсего время от времени призывал его к себе и нехотя журил. А когда в ответ Даниил принимался уверять игумена, что городские жители все как на подбор мошенники, старику проще было согласиться с ним, чем спорить.
Такое взаимное недовольство и дрязги могли бы тянуться бесконечно, если бы не умерла жена Стефана-священника и тому не пришлось бы принять постриг и вступить в монастырь.
Вскоре торговцы предложили для всеобщего успокоения назначить монастырским управляющим в Русском Стефана, который был им весьма по душе.
Игумен не хотел вмешиваться. По правде говоря, решительный монах внушал ему некоторый трепет. «Знаешь, он очень усерден, – сетовал он в разговоре с одним старым монахом, своим наперсником. – И если я отберу у него Русское, – вздохнул он, – кто знает, на что он пойдет. Поднимет шум, боюсь».
Но тем не менее он стал отпускать не слишком тонкие намеки на близящиеся перемены: «Ты хорошо поработал в Русском, Даниил. Надо нам найти тебе другое послушание». Или: «А ты никогда не чувствуешь усталость, брат Даниил?»
Хватило всего нескольких подобных бесед, чтобы Даниил пришел в состояние лихорадочной, тревожной хлопотливости, и оттого игумен, в свою очередь, преисполнился еще большей боязни его обидеть, одновременно все более и более желая от него избавиться.
Стефан же знал о разногласиях игумена и Даниила, но никак не вмешивался в их размолвку. Он не боялся Даниила и в душе не одобрял его поведения, но полагал, что лучше ему молиться обо всех заблудших душах, включая собственную.
К тому же нашлись у него и другие горести, скорее, личного свойства.
Он по-прежнему служил в маленькой церкви в Русском. Жители городка по-прежнему ожидали от него духовного наставничества, как некогда их предки – от его отца и деда. Вполне естественным выглядело также его стремление по-прежнему совершать богослужение в доме Елены и, может быть, навещать ее немного чаще, чем прежде, просто потому, что его жена, ее бывшая наперсница, ушла из жизни.
