В углу горела единственная лампада. Елена дремала, прижав к себе младенца. Она очнулась и вздрогнула, увидев в дверях бледного и потрясенного Бориса. Но прежде чем один из них мог произнести хоть слово, до них донесся снизу глубокий голос царя Ивана:
– Прикажи ей спуститься. Царь ждет.
– Пойдем, – прошептал Борис.
Еще не окончательно очнувшись от сна, не понимая, что происходит, Елена встала с постели. Она была одета только в длинную шерстяную рубаху и войлочные башмаки. Неся на руках спящего младенца, она вышла на верхнюю ступеньку лестницы, не постигая, к чему готовиться.
Выйдя из опочивальни, она изумленно воззрилась на Бориса, а опустив глаза, пришла в ужас. Борис тоже опустил взгляд.
Он заметил только сейчас, но, вероятно, это случилось, когда он уколами посоха науськивал медведя.
– У тебя руки в крови! – воскликнула она.
– Я зарезал твоих псов, чтобы на позднего гостя не лаяли, – снова донесся от подножия лестницы низкий голос. – Спускайся, – приказал тот же голос.
Она обернулась к Борису:
– Кто это?
– Делай, что говорят, – настойчиво прошептал он. – Быстрее.
Она стала нерешительно спускаться по ступеням.
– А теперь подойди ко мне, – негромко велел царь.
Она почувствовала, как в лицо ей дохнул ледяной холод ночи, и попыталась укутать ребенка. По замерзшему снегу она подошла к поджидавшему ее высокому человеку, в растерянности гадая, как к нему обратиться.
– Я хочу посмотреть на ребенка, – сказал Иван. – Дай мне его подержать.
Прислонив посох к плечу, он протянул к ней длинные руки.
Помедлив, она передала ему младенца. Иван нежно взял его. Ребенок пошевелился, но не проснулся. Встревоженная его мрачным взором, Елена отошла на шаг-другой.
– Скажи мне, Елена Дмитриева, – торжественно промолвил царь, – а ты знала, что священник Стефан – еретик?
Он заметил, что она в ужасе вздрогнула. В этот миг тучи рассеялись, и все небо над Русским прояснилось. Месяц, теперь различимый над воротами, лил бледный свет на заснеженную крепость. Теперь царь ясно видел ее лицо. Борис стоял слева от него.
– Священника-еретика больше нет, – произнес он, – его даже медведи не могли вытерпеть.
Борис увидел ее лицо, и у него исчезли все сомнения. На лице ее запечатлелся не просто ужас, который естественно ощущать слабым женщинам, услышав о смерти, особенно столь чудовищной. Нет, Елена содрогнулась, как от удара. Сомнений больше не было, она любила Стефана.
– Разве ты не рада услышать, что врага государева более нет?
Она не в силах была ответить.
Иван перевел взор на младенца. Это был маленький, пригожий мальчик, не достигший еще и года. Как ни странно, на протяжении всей этой сцены он так и не пробудился. Иван внимательно оглядел младенца в лунном свете. Его черты не позволяли сделать никаких однозначных выводов.
– Как его зовут? – тихонько спросил он.
– Федор, – прошептала она в ответ.
– Федор, – медлительно повторил царь. – И кто отец этого ребенка?
Она нахмурилась. Что он хочет этим сказать?
– Мой верный слуга или священник-еретик? – мягко осведомился он.
– Священник? Кто же ему отец, если не мой муж?
– И в самом деле, кто?
Вид у нее был невинный, но, может быть, она лгала. Многие женщины склонны к обману. Он вспомнил, что и отец ее оказался изменником.
– Царя не обманывают, – напевно произнес Иван. – Спрашиваю еще раз: ты любила Стефана, священника-еретика, которого я заслуженно отправил на смерть?
Елена открыла было рот, чтобы возразить, но она действительно любила Стефана, а высокий человек, стоящий перед нею, внушал ей такой ужас, что она не в силах была вымолвить ни слова.
– Пусть решит Борис Давыдов, – сказал царь и, глядя на Бориса, спросил: – Что ж, друг мой, каков будет твой суд?
Борис молчал.
Теперь, стоя в ледяной ночи между царем и Еленой и глядя на младенца, которого он не в силах был признать своим и от которого не решался окончательно отказаться, Борис был разрываем множеством противоречивых мыслей и чувств. Что, если Иван предлагает ему способ избавиться от жены и получить развод? Без сомнения, царь мог это устроить: разумеется, игумен согласится на все, что прикажет царь.
А во что верил он лично? Он и сам не знал. Она любила священника и избегала законного супруга. Этим и многим другим она нанесла ему смертельную обиду, пыталась оскорбить его гордость, основу – как может быть иначе? – всего его существования. Внезапно все негодование, которое он испытывал к ней много лет, обрушилось на него подобно могучей волне. Он покарает ее.
А потом, если он сейчас уступит, если признает ребенка, который, быть может, зачат не им, она одержит над ним победу. Да, ее торжество над ним будет полным и окончательным. Она будет потешаться над ним и за могилой, а он, носящий тамгу-трезубец, принадлежность древнего рода, сложит ее в прах, к ногам проклятой изменницы. Тем самым он предаст не только самого себя, но и всех своих предков. Стоило ему подумать об этом, как его охватила дрожь от невыносимого гнева.
А что сказал ему царь? Что он изрек столь многозначительно?
