В воздухе чувствовалось напряжение. В любой момент, каждому было ясно, могло быть решено выступать. Но поскольку решения в Запорожской Сечи принимались всем миром, никто не мог предсказать что-либо заранее, до общего схода.
Пока суть да дело, казаки скрашивали томительное ожидание, выискивая себе привычных развлечений. Кто-то бражничал, зная, что, когда они наконец выступят в поход, возлияния будут запрещены, и даже под страхом смерти. То тут, то там можно было встретить казака, пощипывающего струны кобзы, напевая под нос бесконечную песнь о былых походах. Шумное веселье царило в группке жизнерадостной молодежи, бесшабашно отплясывающей вприсядку, высоко вскидывая ноги, под звуки домры и органчика, на которых им подыгрывали двое мужчин постарше.
Посреди всей этой сутолоки можно было заметить бравого молодого запорожца и его товарища, шагавших из одного конца лагеря в другой.
Если бы мог старый Остап видеть Андрея в тот миг, какой гордостью наполнилось бы его сердце. Поверх широчайших шаровар носил молодой казак хороший кафтан, перепоясанный шелковым поясом, а на ногах сафьяновые сапоги. Сейчас голова его была не покрыта привычной смушковой шапкой, и можно было видеть, что она гладко выбрита за исключением длинного оселедца на макушке. На боку его красовалась добрая сабля.
Он жил здесь с прошлой осени, когда, не без труда преодолев коварные днепровские пороги, прошел таким образом первое испытание, ожидавшее каждого, кто желал примкнуть к Сечи. Ему не терпелось поучаствовать в битве, чтобы наконец-то стать полноценным членом запорожского братства. Но и теперь уже не только в его наружности, но и во всей манере держаться появилась какая-то новая мужественность, что в сочетании с присущим ему юношеским обаянием, выделяла Андрея даже на фоне этого пестрого казацкого коллектива.
Товарищ его производил впечатление странного малого: рослый и широкоплечий он, как и Андрей, носил оселедец на бритой голове, но его наряд свидетельствовал, что прибыл он откуда-то с Кавказа. Да в придачу на лице его по московитской моде красовалась окладистая каштановая борода.
– Отец мой бежал на Дон и не стал брить бороду, и я не буду тоже, – объяснил он Андрею, изумившемуся ее длиной. И прибавил серьезно: – Борода – знак почтенного человека.
Степану было тридцать. Силу он имел невероятную, и не было во всем лагере человека, кто мог бы побороть его. Но, как многие люди могучего сложения, Степан был добр и кроток. И только в битве приходил он в какое-то невиданное исступление, наводя ужас даже на храбрецов. А еще, словно в противовес своей недюжинной силе, Степан был доверчив, мнителен и суеверен, как дитя. Степана любили. Среди казаков он имел прозвище Бык.
Они составляли странную пару – миловидный и образованный юноша с днепровских берегов и простодушный гигант с Дона, однако из связывала крепкая дружба, основанная на взаимном восхищении и уважительном отношении к доверенным другом тайнам.
В лагере царил воинственный дух, и женщины были бы только препятствием для его поддержания, поэтому и не допускали их в лагерь, однако Степан давно уже поведал Андрею, что мечтает бросить эту бродяжью жизнь, жениться и зажить своим домом.
– Я не такой, как ты, – говорил он, оглядывая ладный наряд друга. – У меня нет ничего, кроме того, что на мне. – И в самом деле, его черкеска изрядно поистрепалась по краям и утратила кое-где золотое шитье.
– Если поляки отберут наш хутор и у меня ничего не будет, – признался Андрей, – но, будь спокоен, милый Быкушка, я отобью свой хутор и ты вернешься домой с целым возом добычи. Скажи мне, однако, кто та девушка, на которой ты собираешься жениться?
Степан заулыбался:
– Моя суженая.
– Суженая?
– Та, что суждена мне судьбой.
– Так ты ее еще не нашел?
– Нет.
– И даже нет никого на примете?
– Никого.
– Значит, она может оказаться и татаркой, и грузинкой, и мордовкой и, – тут Андрей расхохотался, – польской пани?
Степан с улыбкой склонил голову:
– Кем угодно.
– То есть ты на любую согласен?
– Как я могу быть не согласен? Не мне ведь это решать. Я стараюсь не думать об этом, не мечтать наперед, какой она будет. Просто жду встречи.
Андрей смотрел на друга с улыбкой:
– Ты говоришь точно как один из монахов из нашей академии. Он рассказывал – так он молится Богу, полностью вручая себя Его воле.
– О да, так оно и есть, – горячо подхватил Степан. – Так и я вручаю себя Его воле. Живу, как должно жить.
– Наверное, так, – отвечал Андрей. – Но скажи мне… эта дарованная тебе Небесами суженая… как ты узнаешь ее, когда наконец встретишь?
– Я буду знать, когда придет час.
– Господь подскажет?
– Подскажет.
– Как же ты люб мне, старый добрый Быкушка! – вдруг воскликнул Андрей, горячо обнимая друга.
